Дурдом. Часть II - Глава 9

Глава 9. О поездатых разговорах за жизнь и счастье

Я уповал на среду. Но у моей ветреной и ненадежной подружки судьбы были иные планы – она решила немножко развлечься. Когда мы с Воронцовой, торжественно подкатили к воротам дома скорби на мертвенно-черном Обводном и когда победно заявили о себе в приемном, нам не менее пафосно сообщили в ответ, что Лесю уже забрали. В Москву!

Лесина бабушка была неподражаема.

- Да, я жду Лесю с минуты на минуты, - с вызовом крикнула она в трубку. – Точнее ее должны привези через пару часов на «Сам Саме» или как он там называется, этот стремительный поезд. Да, никому не сказала. Но ведь вы, - в ее голосе мелькнули нотки оправдания. – Вы бы стали меня уговаривать, призывать к этому, который здравый смысл, и, конечно же, бы призвали. Я такая квашня. Но я так соскучилась по кровиночке, - запричитала, захлюпала. – Родственники из Твери навезли банок с вареньями и соленьями. Куда они мне, а так хоть Лесечка полакомиться. Ну, придет завтра врач из диспансера, чиркнет что-то в бумажках, уйдет, мне так сказали…

Тут Воронцова вырвала у меня из рук мобильник, и, несмотря на то, что тот довольно неслабо дребезжал громкой связью, вцепилась и заорала в самый динамик:

- Не вздумайте, не вздумайте, слышите! – должно быть, совсем оглушила она несчастную старушку. - Никаких врачей. На порог их не пускайте. Это капкан, ловушка. Ничего до нашего приезда не предпринимайте. Мы скоро будем, уже выезжаем.

Это она лишку махнула, конечно – отчаянная тетка, стремительная. Как «Сапсан». И главное уже придумала, кто составит ей компанию в командировке. До меня не сразу дошло, что она имела в виду меня.

- Саша, надо ехать. Сейчас! – отрубила она.

Я, в общем, был с ней согласен, промедление, как известно, смерти подобно, а вот существующий будто отдельно от меня мой же мозг возражал. Нет, и сердце у меня колотилось, как и положено в таких ситуациях, и пейзажи на канале сделались еще угрюмей, и птицы кружа над черными крестами и шпилями, горланили всякие мрачные пророчества, но… В ту десятую долю секунду, когда эмоции не захватили меня всецело, я успел ухватить за хвост мысль про соломинку. Ее ведь тоже нужно уметь нести – не спешить, следить за центром тяжести, контролировать силы и расстояния. А иначе и браться не стоит.

- Вам уже исправили описки в документах на опеку?

- Нет, эти кабинетные крысы обещали в пятницу, - с раздражением, не улавливая никакой связи, откликнулась Мария Петровна. - А потом я хотела сразу отправить бумаги в Москву. Если, конечно, эти мелкие чинуши…

- А в качестве кого, вы собрались качать права в столице? – притормозил я на старте ее пламенную ругань, грозившую вылиться в перечисление во всех подробностях несовершенств отдельно взятого бюрократического логова. - И что там с правовой поддержкой, есть в Москве на кого рассчитывать?

Воронцова, как это ни странно, успокоилась, согласившись с тем, что рано или поздно московские психиатры все же дотянутся до Леси и будет лучше, если мы подготовимся к переговорам. Да, переговорам, так я это назвал, отчего Мария Петровна чуть было снова не вспыхнула – какие к черту переговоры с жульем, ворьем и всяким отрепьем. Впрочем, после мы позвонили самой Лесе – она ведь теперь была на связи, при мобильнике, Воронцова снова вернулась в чувство. К тому же Леся оказалась не в пример благоразумна, обещала Марье Петровне под любым предлогом избегать контактов с докторами (на бабушку надежды не было) и никуда не пропадать. А когда я предложил Воронцовой еще и хоть маленькую, но реальную помощь (отвезти, привезти, солидно постоять рядом в чиновничьих кабинетах), она совсем уж притихла.

Надо сказать, возил я ее по всяким инстанциям до конца недели – подумать только какого геморроя стоит исправить одну опечатку в казенных бумагах. Ездили мы вчетвером. Компанию нам составили Тимка с бабулей номер два, в смысле Швецовой. Такой состав утвердился благодаря тому, что Наталья Владимировна быстро прикипев к Лесе, также быстро сошлась и с ее главной благодетельницей. А я в свою очередь хотел больше времени провести с сыном перед отъездом в Москву – кто знает, насколько мог затянуться наш визит в первопрестольную.

Наверное, совсем не удивительно, что по-настоящему серьезную родственную тягу к Тимке я почувствовал, когда вновь появилась возможность спокойно поспать, поесть, да и просто вздохнуть. Когда за Тимку серьезно взялись обе бабушки, отчаянно соревнуясь друг с другом в проявлении любви и заботы к внуку, я заметил, как дни растянулись и заполнились пустотой. Обнаружилось, что я очень скоро привык работать так четко и организованно, что на заказы у меня не уходило больше трех часов в день, я научился готовить и одновременно прибираться. При этом я, кажется, безвозвратно лишился таланта нормально (часов по десять) спать, смотреть неинтересные фильмы и без цели бродить по интернету. Мне попросту оказалось нечем заняться. Но что еще хуже – не с кем поговорить. Вдруг выяснилось, что мы с Тимкой по-настоящему болтали и порой весьма увлекательно.

Вот и в эти беспокойные дни мы с ним наговаривались впрок – в машине, в коридорах ведомств, на детских площадках в ожидании Воронцовой. Кстати, моя роль в общении Марии Петровны с аппаратчиками свелась к минимуму. Я только пару раз поприсутствовал на приемах: в каком-то бюро техинвентаризации, где она получала новый третий паспорт на квартиру и в комитете по опеке. Все прошло на редкость гладко и удачно, никто из служащих не ерепенился, даже шли на встречу (закрыли глаза на отсутствие какой-то формальной справки) и, что самое страшное каменные лица людей в серых костюмах нам улыбались. «Это знак», - сказала бы Леся.

В пятницу мы заглянули к юристу Бирову. Мария Петровна по простоте душевной предложила и ему развеяться в белокаменной. Но как ни соблазняла она его увлекательнейшей экскурсионной программой (Чистые пруды, помпезные интерьеры Третьяковки и чуть менее пышные – приемной главврача в третьем психдиспансере), как не увещевала, что будет весело, он остался вежливо непреклонным. Воронцова недоумевала, ведь она брала на себя все расходы, в том числе на проживание в «шикарных двухкомнатных апартаментах» люберецкой хрущевки, которые знакомая уступала ей так выгодно и так кстати.

Биров только лучезарнее улыбался и поправлял золоченный зажим на галстуке, явно демонстрируя, что времена, когда в командировках он останавливался в бюджетных отелях за МКАДом далеко в прошлом. А надо сказать, Мария Петровна сулила ему хорошее вознаграждение – я даже подумал, не свалилось ли на нее наследство от каких-нибудь отыскавшихся из ниоткуда швейцарских родственников. Мелькнула мысль даже об ограблении банка. Воронцова бы отлично смотрелась в зеленых интерьерах Сбербанка, вооруженная, скажем, матюкальником. Но все оказалось еще фантастичней.

На ее имя пришел перевод на семьдесят тысяч рублей. Не из Швейцарии, а из далекого снежного Омска. От некоей Инги Велесовой. Той самой, что оставила комментарий на Петькином сайте под первой Таниной статьей о Лесе. Той самой, которую Петька подозревал в подрывной провокативной деятельности. Красильников, по моему совету, таки передал емэйл Инги Воронцовой. Между женщинами, неравнодушными к вселенским несправедливостям, завязалась переписка, итогом которой и стал денежной перевод.

Я отказывалась, - оправдывалась Мария Петровна. – Но раз получила, не обратно же отправлять.

- И то верно, - ответил я, все еще находясь под впечатлением.

Вот и не верь после этого в людей – вспомнились желто-зеленые искорки Таниных глаз.

Биров посоветовал обратиться в столице к другому хорошему специалисту, «как раз собаку съевшему на таких сумасшедших делах». Дал координаты, сориентировал по цене и напоследок, на всякий случай, проинструктировал, как выстраивать линию поведения с представителями ПНД. После разговора с ним, мы окончательно убедились, что его советы нам пригодятся. Как раз в этот самый момент позвонила Лесина бабушка и зарыдала в трубку про то, что главврач третьего психдиспансера Снегирев таки обманул ее, несчастную, – вместо дежурного врача он отправил к Лесе целую бригаду с санитарами. Санитары потрясли какими-то постановлениями и увезли Лесю в четвертую московскую психлечебницу. Продержат, сказали, минимум три недели. Лесин номер молчал – трубу отобрали. Все повторялось.

Тут уж мы рванули на вокзал за билетами. На ближайшие рейсы, как назло ничего не было, даже люксы распродали. Зато на воскресенье выбор радовал разнообразием предложений. Уговорив себя в очередной раз, что два выходных дня ничего не решат в нашей войне, мы купили два плацкартных места на один из вечерних поездов.

Самый обычный бюджетных поезд для не сильных мира сего, даже без названия. Не какой-нибудь там «Лев Толстой» или «Волга», а просто 121 А, транзитный «Санкт-Петербург-Владикавказ». С обычным застиранным бельем, когда-то белыми льняными занавесками, потускневшими ажурными подстаканниками. С обычными пассажирами: мужичками-работягами, быстро группирующимися в стайки по трое-четверо под пивко, скучающей разделенной друг от друга мобильными игрушками молодежью, вздыхающими бабушками и дедушками, мамашами с шумными сорванцами.

Мы заняли свои места в середине вагона, разложились, обвыклись, перекинулись ничего незначащими фразами о температуре в поезде и за окном, о чистоте полов и занавесок, дважды выпили чаю и замолчали. Воронцова даже не затянула свой привычный разговор о политике и России. Я на всякий случай все же открыл ноутбук, изобразив погруженность в монитор, но Мария Петровна и не думала меня отвлекать. Скоро она совсем отгородилась от полупьяного за тонкими перегородками трепа и детского смеха какой-то модной книжкой в концептуальной обложке.

Я попытался отвлечься от мрачных дум закачанными перед дорогой фильмами. Но, увы, смотреть с прежним, хотя бы и ничтожным, интересом ленты об очередном спасении человечества от мирового зла я не смог. Не спасло положение даже иллюзия большого выбора кино. Ни голливудские оскароносцы, ни отечественное нечто, ни даже казахский артхаус меня не захватил.

От американского блокбастера, в котором героиня кореянка насаждает автоматом Калашникова добро и справедливость по всему свету, поминутно цитируя Солженицына, меня замутило на девятой минуте. Лента российского производства оказалась очередным гламурным пшиком, со сценарием сляпанным на коленке, но неизменным звездным составом. Она оборвалась уже через пять минут. Картина, снятая в бывшей союзной республике оказалось хотя бы местами смешной, даром что жанр определялся как ужас.

- У меня болит жена и голова, - сетовал грустный казах на дрожащем видео. – И мне очень нужны деньги. У меня есть мобильный, и я буду фотограф.

И фотографом его таки приняли на работу. Правда, только на одну ночь, чтоб снять в заброшенном в степях подвале одного призрака. Больше там ничего не было. Натурально – только подвал, степь и призрак. И мобильный, которым новоиспеченный творец снимал пустоту, старательно изображая страх на лице. А потом пустота несчастного взяла и сожрала, об этом сообщил зловещий закадровый голос.

Однако, не выдержав больше десяти минут и тонкого казахского юмора, я, вздохнув, направился в тамбур, чтоб если не вытравить никотином черные мысли, то хотя бы перемешать, чтоб не так кололись.

В тамбуре было зябко и грязно, чтоб не смотреть на заплеванные стены, уткнулся в окно. Я смотрел, как вспыхивали первые еще бледные звезды, как чернели березы и синели за ними снежные дали, казавшиеся бесконечными, как печаль. А за мной или даже во мне, в больной и тяжелой голове, полилась музыка.

Где-то на краю,
Посреди снегов в чужом краю,
О неуловимое мгновенье лета…

Я обернулся – у другого окна курила и суетилась с какими-то проводами черноволосая девчонка в пушистых розовых наушниках.

Правды не тая.
Я тебе пою,
На одном дыхании пою,
И моя душа сгорает
В белый пепел…

Раздался тихий щелчок, штекер вошел в крохотный разъем плеера и звуки пропали, брюнетка извинительно улыбнулась, затушила окорок и скрылась за расхлябанной дверью.

Удивительно, как случайное слово или рифма могут порой растревожить былое. В голове моей все еще лились строчки о неуловимом мгновении лета. В этот самый миг, когда поезд въезжал в беспокойную снежную ночь, неуловимость, а вместе с ней и необратимость июльского стрекота в прохладной тиши осознавались как никогда остро. И больно – состав резко дернулся и остановился.

Рука сама потянулась за телефоном. Часы показывали двенадцать, антенна – отличную связь. Я набрал Танин номер. На пятом гудке уже почти сочинил завязку для разговора – решил похвалить ее статью, вышедшую в эту пятницу, на седьмом – придумал пару вопросов про психиатра Снегирева, на девятом – соединение сбросилось. На второй мой звонок трубка извинилась приятным голосом и сообщила, что абонент временно не доступен.

Я не из тех кто сдается, твердо решив хоть до кого-нибудь дозвониться я набрал Верке.

- Але, - сразу, но как-то нервно отозвалась бывшая. – Саша, ты знаешь, сколько у нас времени? Представляешь хоть примерно?

- В Балтиморе, думаю, около трех, неужто дрыхнешь?

- Работаю! Самый разгар дня. Самый наплыв. Ты в курсе, что ты меня отвлекаешь?

- А ты в курсе, когда ты последний раз интересовалась сыном? - лирические нотки во мне таяли с каждой секундой. – Или заворачивая сосиски в булки, совсем обо всем позабыла?

- Сыном я интересуюсь, с мамой на связи я постоянно.

Я замолчал – ругаться не хотелось. К тому же, Верка не обманывала. Новостями о Верочке Швецова со мной делится постоянно, хотя я и не настаиваю и даже не поощряю подробных пересказов их телефонных бесед. Но я знаю и другое, общаясь с матерью, Верка не общается с Тимкой, она не из тех, кто сюсюкается, как она говорит, через провода.

- Я никого не бросала, - Верка в ответ на молчание завелась, задергалась. – Слышишь, не бросала. Просто эта чертовая, гребаная жизнь… дерьмо, дерьмо, дерьмо. Но я добьюсь, все сделаю… Вот увидишь, фак, добьюсь, переверну мир. Понял?!

- А как у тебя с Биллом? - спросил я, не рассчитывая, что ответ меня удивит.

- Билла я убила – Вера прогнозируемо отозвалась нервным смешком. – Он говнюк, настоящий подонок. Как и все…

- Вера, знаешь, я очень хочу, чтоб ты была счастлива, - тихо произнес я гипнотизируемый теменью, разорванной редкими фонарями маленькой станции. – Нет, правда, без всяких. Искренне желаю тебе любви и всего такого.

Вера только хмыкнула в ответ, и я, сбитый, чуть не понес всякую пошлятину об удачном американском замужестве, чуть не пожелал Верке недорогой, но долгосрочной ипотеки, лет так на тридцать, а лучше на пятьдесят, чтоб небольшие, но неприятные проценты крепко удерживали российскую золушку на берегах Атлантики. Хорошо во время заткнулся. Ведь если по правде, я пожелал ей счастья, не только потому, что меня пугает перспектива договариваться о нашем раздельно-совместном Тимкином воспитании. Когда-нибудь этот час все равно наступит, и знаю наверняка только то, что не позволю увезти сына за океан, как сложатся наши отношения в России – известно лишь Богу, да черту. Мне бы сейчас с Лесей и Танею разобраться…

- Нет, серьезно, Вер, будь счастлива, - примирительно проговорил я. – Наверное, и в самом деле, там в Америке немножко полегче, повеселей, как минимум не так холодно, нет таких метелей, - я поежился в продуваемом тамбуре.

- Спасибо, - тихо отозвалась Вера. – За все.

Вагон снова дернулся, двери зашипели, поезд тронулся дальше в ночь. Я поплелся усталый на свою верхнюю полку, елозить на твердой постели да закручивать нервы и мысли. Завтра я должен быть свеж и полон сил. Я не хочу, чтоб судьба опять швырнула меня как облезлого пса в сугроб на обочине жизни, чтоб снова лягнула меня под ребра как недостойного выйти из передряг не проигравшим. Судьба любит меня решительным и спокойным – значит, таким я перед ней и предстану.

Конец второй части