Дурдом. Часть II - Глава 6

Глава 6. О неожиданно вскрывшихся садистских наклонностях

Утром я чуть не умер. Странно, но раньше я так отходняком не страдал, способность высыпаться за три часа, а потом подниматься и лететь с больной головой к новым свершениям меня покинула. А сейчас, прямо пытка какая-то, а не похмелье. Как ехал домой с гудящей головой по раннему Питеру лучше не вспоминать. Город стоял на Невском, стоял на Лиговском и Обводном. Окна проспектов глядели холодно, будто бы осуждали, опаздывающие в офисы клерки на «Фокусах» тявкали друг на друга клаксонами, и каждый их новый сигнал врезался в мой больной мозг и отзывался дрожью во всем теле.

Кое-как доехал до дома родителей, вытерпел сочувственно-порицающие вздохи матери, грозящие перейти в нотации и припоминания подвигов моей юности, перебился крепким чаем с какими-то травами и покатил с Тимкой домой – хорошо хоть ездить научились вдвоем без ора. По дороге я утешал себя тем, что отдохну во время Тимкиного дневного сна. Дома бодрился кофе и успокаивался медитируя на часы. Тимка развлекал меня играми в духе «Попробуй накорми».

Но вот этот благословенный момент наступил, я уговорил Тимку на тихий час, заболтав обещаниями снов про Африку, лег сам прикорнуть, почти отключился…. И заверещал телефон. Я чертыхнулся к мобильнику, выругался на неизвестный номер, хотел уже нажать отбой и вырубить трубку, но все же ответил.

- Плохо тебе? – спросил Лесин голос.

- Мутит, - опешил я. - И голова раскалывается.

- Это ничего, - прошептала Леся. – Это пройдет. Не голова трещит, скорлупа лопается, которой ты от мира отгородился. Потерпи. Это мир в тебя проникает, а ты в него. Я не про внешнее, суетное говорю, ты позже поймешь.

- Леся, а с какого номера ты звонишь? Можно тебе на него набирать? Как у тебя там дела? – по мере возвращения способности соображать я старался ухватить главное, - Тебя выпускают?

- Саша, ты потерпи, это временно, главное сейчас от мира не отворачивайся. Смысл не в том, чтоб измениться, а в том, чтоб вернуться. К себе.

- Леся! – закричал я. – Ты слышишь меня?!

- У меня все нормально, скоро отменят карантин, в среду разрешат свидания, говорят, меня готовят к выписке, - быстро и сбивчиво оттараторила, как нечто мелкое, незначительное, скучное, как инструкцию. – Ты не отворачивайся ладно. Прости, не могу больше говорить. Счастье и перемены уже на твоем пороге…

И тут позвонили в дверь. Не иначе, как счастье и перемены. Я мало бы удивился, если б за дверью оказалась Леся, сияющая, с широкой улыбкой, со взглядом, готовым согреть холодный и необъятный космос, с сумасшедшими идеями превосходства красоты над серостью. Подумав, что в первую очередь мне придется принять эти ее идеи и взгляд, а уж потом она впустит себя саму, из плоти и крови, я обреченно вздохнул и щелкнул задвижкой.

- Здрасти – ответило нечто в короткой ярко-красной курточке и широком зеленом шарфе.
Я не удивился – вполне нормальный прикид для счастья и перемена? Досадно было оттого, что это все же не Леся.

- Так я войду? - спросило нечто, тут же переступило порог и застучало по ламинату ботинками с кучей клепок и пряжек.

- Я Таня, а где шкаф? - растерялась гостья, уже прилично наследив в прихожей.

- А так вы к шкафу? - изобразил я радость, - Да вот же он перед вами, за зеркалами.

Журналистку Синицину я узнал только сейчас, ее выдали веснушки. Осталось понять, какого черта ей от меня надо.

- А Мария Петровна не предупредила? – наморщила лоб Синицына, озаренная неясным сомнением. – Она сказала, что обо всем с вами договорилась. Предупредила, что по интернету и телефону вас лучше не дергать.

Тут я вспомнил про звонок Воронцовой. Она зачем-то с утра интересовалась, буду ли я дома, а когда узнала, что буду, скомкала разговор, якобы забыв, чего хотела. Теперь понятно, опять удружила.

Выяснилось, она чуть не силой отправила Синицыну ко мне. Она торопила Таню с новой статьей, да и та в азарте сама торопилась. Но спешка спешкой, а ведь и по уму все следовало бы сделать, вот Мария Петровна и наплела журналистке, что без моей помощи она никак не обойдется. Что я должен всех фигурантов еще раз проверить, покопать под них в сети, как я могу, а мог я, по мнению активистки-пенсионерки, многое. Даже то, о чем сам не догадываюсь. Мария Петровна убеждала корреспондентку, что я не откажу и сразу же брошусь к компьютеру, нужно только подстраховать меня с ребенком.

Я не бросился. Какого черта? У меня законный отдых, личное время – тихий час. Если повезет два. Я пошел варить кофе. Вот, дескать, выпьем напитку бодрящего ароматного, побеседуем, тогда и о деле подумаем. Пригласил Таню жестом на кухню, улыбнулся демонстративно вежливо, как обсчитывающий продавец.

Таня прошла и тут же смутилась – под столами громоздились пустые бутылки, на столах, ожидая загрузки в посудомойку, высились горы посуды. Прибраться мы ж с Петькой тогда не успели.

- Приятели забегали, посидели немножко, - старясь не дышать перегаром, объяснил я, прикидывая, что, судя по количеству пустой тары, приятелей было человек пять. – Сейчас приберусь наскоро.

- Ну, давайте, помогу, - Таня уже освоилась, и, не обременяя себя участием в собственно уборке, принялась накрывать. – Где тут кофе, чай, чашки? – совсем уже расхозяйничалась, зашуршала, забрякала – не из робких.

За чаем она рассказала и последние новости Лесиной истории. Я и сам был в курсе – и Воронцова телефонировала постоянно, и сам я звонил в больницу регулярно, но вся информация вертелась в каком-то хаотичном вихре, не систематизировалась и ясного понятия о происходящем не давала. У Тани же все вышло как-то складно и логично, плюс она что-то накопала сама и, вплетая новые детали, выдала мне вполне понятную, логичную картину, хотя и безрадостную.

Срок Лесиного лечения» истекал, таял, словно весенний снег, и медикам пора было определяться. По внутренним инструкциям, откуда-то известным Синицыной, больного в ремиссии не могли продержать в больнице больше месяца, особенно в клинике, специализирующей, как семерка, на иногородних. Но и выписать в никуда не имели права. И поскольку Леся не потеряшка какая-нибудь, а москвичка при бабушке, то ее скорее всего при выписке сразу отправят в столицу – к престарелой родственнице и на контроль главврачу третьего Психневродиспансера, в котором Леся ранее наблюдалась.

- А главврач этого ПНД, некто Снегирев – та еще птица, - Таня, вошедшая в роль удачливого сыскаря, цокнула язычком, взмахнула густыми ресницами. – Он с Гусевым накоротке, и сейчас отрабатывает бабулю. Со старушкой я уже разговаривала, и она, понятно, не хочет думать о том, как лучше, она хочет увидеть и обнять кровиночку, и она готова поручиться перед питерскими медиками, что встретит Лесю в Москве. Готова она и оплатить услуги какого-то мутного посредника-перевозчика, ей непонятно кем навязанного. Само собой бабушка не понимает, что кровиночку она не отстоит. Сцапает Лесю в столице Снегирев, придумает предлог и сцапает.

Таня говорила, то морща нос в конопушках, то прикусывая пухлые губки, то теребя на шее идиотские яркие бусы из пробки. И ведь выглядела при этом не в пример убедительно. Словно какая-нибудь жутко деловая мадам в костюме в полоску, а не девчонка, в лучшем случае двадцати лет, сидевшая подобравшись с ногами, сверкая детскими желто-зелеными носками, в углу кухонного диванчика. На журналистку она была не похожа ни капли. По крайней мере, на такую, каких называют акулами. И на тех праздношатающихся по брифингам и фуршетам, ищущих в этой праздности полезных знакомств и легкого, необременительного успеха. Таня была кротом. Она рыла упорно и глубоко, и, как каждый порядочный крот, вслепую, но вместе с тем верно. Во всяком случае, меня Синицына убедила.

- Ты тоже из этих? – на всякий случай спросил я, чтоб не поддаться на возможную пустышку.

- Из каких? – замерла с чашкой Таня.

- Из городских сумас… Из тайного общества спасителей человечества от мирового зла, - весь посерьезнел для виду, преисполнился великой тайной, чуть не лопнул.

Синицына расхохоталась, из чего я понял, что она поняла меня. Она, пожалуй, и Воронцову считает чересчур беспокойной в своей гражданской деятельности, и, может, Петькины пафосные комментарии в душе ее чуть веселят. Порывов и восторженности в ней не было, скептицизма хватало.

- Я просто люблю свою работу, - и повела плечом небрежно, такие, мол, дела, такая, дескать, особенность.

Как раз в это время проснулся Тимка. Тихо, без криков он заявил о себе лишь пошлепыванием босыми ногами по полу. Вплыл в кухню, по инерции широко улыбнулся и тут же, почувствовав присутствие чужих, а затем и увидев Таню, вжался в меня, вцепившись в брючины.

- Ну, что будешь нянчиться, пока я работаю? - подколол я Синицыну.

- Попробую, - спокойно откликнулась она. – Что его накормить, наверное, надо? Где что?

А вот Тимку Таня расположить к себе не смогла, тут ее убедительность не играла. Не возымели ни сюсюкания, ни улыбка, ни весьма неумелые ужимки. Я, однако, будучи рядом, не спешил избавить ее от почетной обязанности, навешанной на журналистку еще Воронцовой. Приготовив кашу и усадив Тимку на детский стул, я освободил перед ним место для Тани – пусть помучается. Да, я немного садист.

Тимка не подвел, и плевался и пускал пузыри и, немного осмелев от того, что я все же рядом, корчил гримасы. Синицына тоже держалась, готовая расплакаться, все-таки улыбалась и все-таки водила ложкой у Тимкиного лица, уговаривала покушать то за папу и бабушку, то за мир во всем мире.

- Не прокатит, - качал я головой, между делом просматривая принесенные Синицыной бумаги, испещренные разноцветными пометками. – Вот когда сама себе поверишь, тогда и он проникнется. Проверено.

- Тимочка, ну поешь, - не унималась Таня. – Дай папе поработать, он у тебя очень хорошим делом занят. Он умный, он кашу ел. Хотя, пожалуй, тоже кривлялся, - Таня поглядывая в мою сторону уже не особо приветливо. – Тоже, поди, над взрослыми измывался. Хороший, но вредный. От обиды, наверное. А на обиженных знаешь что…
Тимка поддался, еще не доверился, но уже пожалел несчастную гостью и лениво стал открывать рот. Таня торжествовала. Я даже позавидовал, у меня такой номер прошел впервые недели через три после нашего с ним знакомства. До этого все Леся ему зубы заговаривала.

В комнате в ход пошли кубики и книжки, скоро Тимка уже и забыл, что незнакомка – чужая, а Таня, кажется, запамятовала, что не имеет за плечами педагогического опыта и перестала смущаться – сама играла, как ребенок.

Я взял в оборот Снегирева, понимая, что Синицина уже пролистала и страницы соцсетей и покрутила его фамилию в поиске во всевозможных сочетаниях, я начал с того же – не хотелось лезть сразу с черного ходу. Да и опыта в поиске по сети у меня поболее, известны и некие ухищрения в сокрытии информации, которая сокрытой быть не может – этим балуются в основном госструктуры, обязанные обнародовать всякие документы и отчеты. Попробуй, например, отыщи, сколько и кто украл в документах сайта Госзаказа. Обыватель не в жизнь не разберется в их намеренно кривых настройках.

Так что не удивительно, что Таня, блуждая по интернету, наткнулась на сообщение о том, что Снегирев проиграл один из судов с пациентом, а документы не нашла. Я нашел их в глубинах архивов. Не странно и то, что обнаружив связь третьего Московского ПНД с психоэндокринологическом центром, выдающим людям разрешения на смену пола (само собой, не линолеума на паркет), Таня не поняла, почему деньги клиентов центра оседают в ПНД в виде пожертвований. Но и тут, по косвенным запросам, выудилось несколько мелких рыбешек, а конкретно несколько граждан неопределенного гендера, недовольных, тем, что Снегирев слишком много берет за первичное освидетельствование. После этого страницы на «Одноклассниках» и «В Контакте» я поломал, уже не сильно тяготившись муками совести. И там немножко мне обломилось.

Проехался и по фамилии главврача «семерки». Таня, связавшись с бывшими узниками этого мрачного заведения, сама того не ведая, открыла новые направления в поиске. Выявились некоторые закономерности. Странные, интересные, еще не понятные, но уже солидно намекающие на что-то остро-коррупционное, скандальное. Поиск, по верхам и с изнанки, в свою очередь, высыпал несколько новых звонких крючков для Синицыной. Проверил на предмет зацепок и Петькины сайты, комментариев с угрозами от Гусева не было, на Лесину почту тоже ничего не пришло. Что ж хватит Тане пока и этого. Казалось, мы, каждый занимаясь своим, все же вместе раскатываем огромный клубок, нитка за ниткой. Я так увлекся, что не заметил, как в тихом жужжании процессора растворились остатки похмелья, растаяло и недовольство.

Не без гордости я поделился плодами своего труда, Синицына восхитилась и, все бросив, тоже полезла в интернет, чудом нашла несколько контактов пострадавших Снегирева, тут же начала их по скайпу прозванивать. Те, по закону удачи (если прет, значит, прет во всем), ее не послали. Напротив, оказались весьма болтливы и под запись выплеснули все свои несчастья, выплакались о всех своих лишениях – мало того, что в юбках мужиков не берут на работу, так еще и эти, медики чертовы, не идут на встречу, отказывают в мелких бумажках, требуют с несчастных, природой обиженных, бешеных денег.

Пока я стойко нес вахту на пластмассовой стройке, выполняя указания прораба Тимки, она звонила еще кому-то. И опять, и снова. Уж потом выдохлась, не в силах более принять в себя человеческих мелких дрязг, наполнившись ими, опустела энергетически и объявила, что хочет есть. Она была не то что не из робких, она оказалась совсем из простых, тех, что не тушуются в узких рамках приличия и если чего хотят, то этого не скрывают.

Ужинали некрасивыми, разваливающимися, но смачными бутербродами с ветчиной, огурцом и помидором. Ели и поочередно кормили Тимку овощным пюре вприкуску с булкой. Таня жевала и тут же что-то втолковывала, быстро расправляясь бутербродами один за одним, хвасталась, что она уж такую статью забабахает, уж так изрешетит словом всю эту медицинскую шайку-лейку. Аппетит у нее был отменный и в плане работы и по части еды. И куда все помещалось? Ведь сама маленькая, немного даже угловатая, как подросток.

Простота и задор Синицыной подкупали. И потому, когда она засобиралась, я неожиданно предложил подвезти ее до города, даже и до самого дома – благо до Красносельских новостроек рукой подать. Глянув на часы, прикинул, что к обратной дороге Тимку уже сморит сном, и я спокойно вернусь с ним в свою берлогу. Таня опять без ужимок обрадовалась и от помощи не отказалась.

А потом кое-что произошло.

В сущности ничего особенного, как бывает, скатываются, шурша, со склонов горы крохотные камешки. Ерунда, мелочь. Незначительная деталь, отнюдь не обещающая, что вслед попрут неостановимой волной курумы. Вовсе не предрекающая, что именно одна из этих галек, застрявшая в подошве станет причиной срыва с крутого среза. Не обязательно даже, что ветер, подогнавший щебенку, вконец испортит погоду и спутает альпинистам все карты...

Просто нам не поддалась массивная дверь съемной Таниной студии, что-то заклинило.