Дурдом. Часть II - Глава 5

Глава 5. О тимуровцах и горькой, как водка, русской болезни

Голова трещала так, что казалось, там кто-то бодро орудует бензопилой, мутило не по-человечески – давно я так не нарезался. Я вдарил кулаком по будильнику, зашвырнул его под подушку – мне и без похмелья слишком часто по утрам хочется все бросить, а тут такие-то добрые дела. Я что волшебник? Посмотрел в зеркало на дверце шкафа – на ангельский лик доброго фея моя заросшая оплывшая морда походила сейчас меньше всего. Мне ухмылялась какая-то ехидная рожа из моего прошлого. Прошлого, в котором остались все мои самые шальные попойки.

Лихие пьянки заняли свое место на жестком диске того компьютера, что я ношу на плечах, где то между файлами с кадрами студенческих сессий, и папками с фильмами о несчастной любви. Не то, чтобы, орать в угаре, что препод по сопромату та еще гнида, а Галька Серова сука, разбившее сердце, было чересчур весело. Но иначе тогда не получалось. Не мог без вывертов, как ширяльщик без дозы. Вот и горланил, перебирая струны:

- Я бы рад был не пить, но трезвым здесь тесно,
В этом гребаном мире, лишь ленивый не пьёт.

А потом собутыльники стали куда-то теряться. Один сел, другой повесился, третьего пырнули ножом, четвертый стал вечным клиентом учреждения имени Скворцово-Степанова. Все самые яркие просто сгорели. Первыми. На их место приходили новые, такие же страдальцы, с темным прошлым, мутным будущим и жалким настоящим. Только страдания их были пустыми, как африканские колодцы, проблемы мелочны и ничтожны. Мне стало смертельно скучно.

И пить я бросил. В смысле, по-черному. Стал тяготиться своим унылым веком на трезвую голову, – некоторые это называют осознанным поиском. Постепенно жизнь раскрашивалась, появились новые знакомые, в основном семейные, новые интересы – веб-дизайн и путешествия, а между ними дружеские выезды на шашлыки и лыжные прогулки в дурманящем хвоей Павловске. Иногда выпивал с приятелями немного пива, но без куража и азарта.

Мне казалось, что из бурного, крикливого ручья я вытек в широкую полноводную реку. Мне не было никакого дела, до шевелений глупых людишек, перегораживающих мой размеренный поток плотинами гидроэлектростанций и водохранилищ. Вода – есть вода, она везде найдет выход… Большая вода – это сила покоя.

Но сейчас меня прорывало.

На кухне уже лечился Петька. Я застал его жадно опустошающего банки с огуречным рассолом. Выпил, гад, все до последней капли. Хотел выругаться, но глянув на его несчастную мину, передумал – лежачего не бьют. Пришлось давиться простой водой.

- Может, за пивом сходим? – предложил Петька, видя, что вода облегчения мне не принесла.

- Мне ж рулить, - буркнул я. – По графику спасение планеты.

- А перенести никак? – Петька скис, и без того тощий и бледный, он сделался еще меньше, весь скукожился, сжался.

Я только хмыкнул в ответ, насвистел вчерашний Янкин мотивчик:

Рано утром вернется, моя крыша на место,
А похмельный синдром её гвоздями прибьет.

- Не-не, я не пасую, за тебя волнуюсь, - Петька надел трясущимися руками очки.

- Не бзди!

И началось. Мы обзвонили всех Лесиных связных, забили стрелки для передачи гуманитарной помощи для Куликовых. Потом вышли на организацию «Доброе сердце», в которой Леся курировала какого-то дедушку, пострадавшего от рук черных риелторов. Она помогала ему налаживать контакты с жестокими родственниками и собирала теплые вещи, чтоб он не замерз в подвалах, пока длятся судебные тяжбы. Но выяснилось, что старичок в порядке – вернул недвижимость и вполне счастлив. Зато нам нашли одну несчастную бабульку, которая вторую неделю не может дозвониться до социального такси, и все не доедет до кардиоцентра. Ее вызвался подвезти один из волонтеров да приболел, мы согласились его подменить.

Через три часа мы топтались в темной затхлой парадной Куликова. В прошлый раз Володю я не застал, разозлился, позвонил соседке, и как только открылась дверь, вывалил все собранное барахло в ее прихожую. Она сонно-встревоженная, что-то бухтела мне в след, мол, ходют тут всякие, одни детей подкидывают, другие баулы. Я тоже мысленно ворчал, так, дескать и делай добрые дела. Ругал себя, что вообразил себя Дедом Морозом, шарящимся по городу с мешками. Ругал говорливую волонтершу Верочку, что разбудила меня звонком. Я и не думал тогда никуда ехать, а она тараторила в трубку и тараторила. Про то, что потеряла Лесю… уж столько ей звонила-звонила, но абонент недоступен… потом вспомнила про меня, что мы приезжали вместе… и Леся как-то набирала с моего номера, и она его сохранила в книжку… а у нее, и еще у Надюши и Маши, накопилось столько вещей… отвезти некому… А потом оказалось, что эти вещи несчастному Володе никуда не сдались – и встретить не соблаговолил.

Сейчас, казалось, что история повторяется – за стенкой не слышалось ни детских визгов, ни голосов телевизора. Приперлись, значит, опять с подарками, никому не нужными. Уже собрались уходить, как расхлябанная дверь скрипнула.

Ой, Санек, - расплылся в улыбке Вова.

Скалился он, как счастливый дурак, я даже подумал, что он под мухой, но приглядевшись, понял, что ошибся. Он предстал гладковыбритым, выглаженным и даже подтянутым.

- Да, вы проходите, че, - он прижался к двери, пропуская нас внутрь. – Как там Леся? Такая засада с этой больницей. Могу чем помочь? Может, передачу собрать или морду кому набить.

- Вов, а где дети? - я заметил, что и кухня и «большая» комната пусты.

- Так забрали, - повел плечами Вова, выдвигая из под кухонного стола расшатанные табуретки

- Из комитета по опеке приходили? - насторожился Петька.

Он хоть и видел Куликова впервые, но оценив отнюдь не дизайнерские интерьеры его жилища, успел сделать кое-какие выводы о бытии многодетного семейства и сознании его представителей.

- Не, - хохотнул Володя. – Сестра с мужем из Анапы приехали отдохнуть. Махнули в Царское, ну и детей прихватили, чтоб воздухом подышали, ну и чтоб я типа отдохнул. А Завтра в Новгород собрались, даже завозить их ко мне не хотят на ночь. У них своих спиногрызов нет, у сеструхи проблемы какие-то, вот и дорвались.

- Из Анапы? – мечтательно растянул я название города-курорта, в котором давно собирался побывать на раскопках Горгипии. – Слушай, а чего сам не махнешь на юга со всеми своими отпрысками? Тепло, светло, ну разве что мухи. Зато сестра с братом помогут.

- Так они работают, - объяснил Володя. - Отпуск только раз в год. А родителей я уже схоронил. Да и долги не пускают. Давайте, я вас лучше борщецом угощу. Сам варил. Дюже хорош получился.

Прикинув, что с похмелья, наваристый супчик нам не повредит, мы согласились. Даже Петька обошелся без своих интеллигентских ужимок. Вова обрадовался и принялся разливать суп в широкие и глубокие тарелки, больше напоминающие тазики. Разлил, как радушный хозяин от души, чуть не с горкой. Про себя тоже не забыл.

А за едой его понесло. В придачу к угощению вдруг взял, да и вылил нам воспоминанья юности ушедшей. Про то, как гулял беспечно по побережью, как весело жег в кабаках. Как шумело море, как шумели люди, как шумела жизнь. Как кадрили девчонок-туристок, заманивали их как негров на бусы, только не из стекла, а из ракушек. Рассказал Вова и про Карину – с ней бусы не прокатили. С ней вообще ничего не прокатывало – только фыркала в Вовину сторону, терпела его общество только из-за подруги, что снюхалась с Вовиным приятелем.

Отпуск закончился и Карина отчалила в Питер. Влюбленный безумец – за ней. Все бросил, приехал в никуда, устроился на завод с хорошей зарплатой, получил комнату в общежитии. Тут-то Карина и оттаяла, Питер ей тоже не был родным, и вдруг появилась перспектива.

- Падкие бабы на метры и на бумагу с нулями, - прихлебывая, заключил Вова. – А сейчас у меня ни нулей, ни метров приличных. Эту халупу, - Вова обвел взглядом облупленные стены и ржавый крошащийся потолок. – И сдать-то не получится, если б и в правду уехал. А комуналку плати – треть зарплаты. А эта пигалица, чтоб ее, свалила. Все они такие стервы. Одну не такую знаю.

Само собой, дальше разговор пошел о Лесе. Точнее о том, как ее спасти. Я представил картину со стороны и усмехнулся – сидят трое потрепанных жизнью рыцаря, двое с дикого притом похмелья, воспевают прекрасную даму. На даму, понятно, каждый имеет виды. Нетрудно было сообразить даже и с бодуна, что и Володя влип – сидел, причитал, ах, если бы мне, дескать, бабу нормальную, уж тогда б точно на Черное море с ней укатил. Некстати вспомнил о некой Наташе с улицы Марата, которую Леся ему присоветовала в помощницы.

- Пришла, она ко мне, Наташка эта, - насупился Володя. - Невзрачная, серая, а понту, как у княжны, и вся в своей добродетели, как в шампанском нежится, плещется. Сейчас, дескать, снизойду тебе помогать, я ведь, ох, как деток люблю, а в мою сторону фыркает так брезгливо, цаца. С Лесей и рядом не стояла. У Леси-то от сердца все. Жаль, только жизнь к ней задом.

Тут Петька рассказал Вове о своей гениальной придумке развести Гусева на ошибки. Я, к слову, ничего гениального, на трезвую голову, в его плане не находил – пустышка. Но Петька уже завелся и убеждал всех, что это непременно сработает. Вова идею оценил и уже бросился, было, к компьютеру, с криками, что он сейчас как напишет, как понапишет.

- То есть мы Вовин IP палить будем, - расхохотался я. – Ты Вова как, готов вписаться в судебные разборки? Тебя ж вычислят на раз-два.

Вова озадачился, но быстро нашел решение проблемы – сходить в Интернет-центр на Невском. На том и порешили. Я им компанию составить отказался, меня ждала бабушка-блокадница.

- Блин, ребят возьмите меня в свою банду, - выдал в прихожей Володя. – Ну это… я б тоже тимуровцем заделался. Бабушкам бы помогал, дедушкам. Меня б Леся зауважала. Она б мной тогда гордилась.

- Это вряд ли, - лишил я его всякой надежды. – Гордыня – смертный грех. У Леси с этим строго.

Но Володя не отступался, ему приспичило. Причем так, что он решил, что он должен внести свой вклад в спасение неумолимо скатывающегося в бездну мира сейчас же, сию секунду. Зачем-то спросил, что за пассажирку и куда я повезу, а услышав ответ, засиял и внезапно бросился прямо в обуви в комнату. Вернулся с какой-то коробкой.

- Во, тонометр, - пояснил он. - Нулевый абсолютно, я матери покупал, не успел отправить. Они дорогущие и из строя, говорят, со временем выходят, так что у бабки лишним не будет, передай, а.

На том распрощались, они пошли спамить угрозами и проклятьями, меня ждал неслабый крюк на колесах. Смотаться из центра до Парашютной, а оттуда до Пискаревского и обратно – это вам не обзорная экскурсия по рекам и каналам, это куда масштабнее. Тут и Гремящий в любую непогоду Невский с гудящим и пестрым паровозом кришнаитов, организованными туристскими стадами и музыкантами с дредами т бубнами. Тут и сдержанный Литейный, где НКВД-шники воткнули свой «шедевр» в стиле конструктивизма. Тут и панорамы с Пироговской и Выборгской набережных.

Эти полотна особенно хороши ночью – все горит, сверкает, бликует на черной Неве. Каждый раз проезжаю здесь как впервые, засматриваюсь и путаюсь в развязках на съездах с мостов. Иногда, если еду по набережным из спальников в центр, останавливаюсь и выхожу курить. И плевать, что ветер ревет как ненормальный, а пальцы коченеют на третьей затяжке – все равно хорошо.

Пассажирка моя, щуплая бабуля с белым лицом, лицезрела уже другие пейзажи – муравейники Приморского, что дырявят небо своими уродливыми коническими башнями, да замызганные позднесоветские высотки с отлетевшей мозаичной плиткой. Но она радовалась, ей из теплого салона и стройка – достопримечательность. Она улыбалась и щебетала, что-то о своем, о бабулькином: о пенсиях и льготах, о внуках и о правнуках, о счастье, когда не ломит суставы, о Путине и о Сталине.

- Врут, когда говорят, что его боялись и не любили, - шепелявила старушка со своей правдой под сердцем. – А теперь ни порядка, ни врачей, ни лекарств.

Я вспомнил про тонометр и рассказал, как смог, про переданный ей подарок. Бабуля, сначала насторожилась, потом помолчала с минуту и, переварив, растрогалась и рассыпалась в благодарностях. Всю обратную дорогу она восхищалась нынешнею молодежью, отзывчивой и без меры чуткой. Даже пустила слезу.

Закончив с благими деяниями, я отправился к родителям за Тимкой. Однако на Пироговской не удержался и вышел подымить. Загипнотизировали гуляющие по небу лучи прожекторов телебашни, уже стемнело и, казалось, полосы света режут звездное покрывало на лоскуты. За рекой сверкали зеркалами деловые центры, горели огнями особняки прошлого столетия, прятались в сумраке ветшающие доходные дома – все смешалось и вместе походило на театральные декорации. А на моей стороне, какие-то разрываемые от протеста вандалы надругались над политическим агитационным билбордом. Фантазию хулители правящей партии не проявили, но я все равно внутренне с ними согласился. То ли поэтому, то ли по иной неведомой причине, я вдруг набрал номер матери и сказал, что сегодня за Тимкой не успеваю. Сев за руль я взял курс на разбитую Гончарную.

Застав Петьку с Володей в компании с белой сорокоградусной, я почему-то не удивился. Натворили дел добрых и решили отметить – это же, черт возьми, так по-русски. Петька ругал чиновников и политиков, Вова, мучил гитару, вспоминая аккорды забытых песен. Я присоединился. И к белой, и к гитаре – руки сами потянулись, настроить инструмент.

- Как прошло? – поинтересовался я скорее лишь для поддержания разговора, - Вволю наспамились.

- О, Санек, будь спокоен, - отозвался Володя. – Мы и на Петькиных сайтах его пропесочили в комментах, и «В Контакте» его «стену» всю исписали, а уж на ресурсе, где он анонсы концертов дает, вообще от души покуролесили. Но, ты не думай, мы не то что там душу отвели. Все по-умному, по-хитрому сделали, намекнули на самые гнусные и срамные его делишки. Не отмоется. Зуб даю, прижмем эту падлу.

Вместо зуба Вова протянул новую стопку и придвинул тарелку с нехитрой снедью – колбасой, сыром и огурцами. Выпили, покурили, разлили по новой.

- Этого, конечно, мало, - пролепетал раскрасневшийся Петька. – Надо поправки в законы двигать.

- Угу, через «Контакт», - серьезно кивнул я. – Напиши Путину на «стене».

- Ну, и жди ответа, - загоготал Вова. – Он с коррупцией разберется и сразу тобой займется. Когда дождешься, попроси его за наш дом, который город нам слил с протекшей крышей и затопленным подвалом, - он махнул залпом стопарик, занюхав рукавом. - А участок, который нам государство, как многодетным выделило, передай, пусть себе заберет. Мне не с руки за триста верст на электронах до Лодейного пилить. И скажи спасибо, за то, что рынок и сервис в стране поднимает, особенно за алкогольные ларьки в шаговой доступности – мне вообще можно мешочек с деньгой через балкон на веревочке в минимаркет спускать.

Раз помянули минимаркет всуе, само собой, и навестили. Купили две литровых, ибо близилась ночь, а после одиннадцати взвинчивают ценник. Взяли еще пельменей, сосисок, курицу, борщ-то умяли еще до моего возвращения. А дальше все по классической схеме: травили байки и ржали, как лошади, ругали власть и хмурились, спорили до хрипоты и лезли брататься. И, разумеется, говорили о Лесе. Каждый о своей. Петька о тонкой и понимающей, Вова – о доброй, отзывчивой, неприхотливой. Я молчал. Говоря о Лесе, они вновь проклинали мироустройство, и опять законы, что не работают, и снова зажравшихся кабинетчиков, что никак не наведут порядок. Петька заикался и задыхался, Вова багровел и грозился разорвать рубаху. Я перебирал струны:

- Тошно душе среди равнодушных стен.
Холод клише. Сумерки перемен
Они за столом поют снова про свой уют.
Сытую ночь к черному дню.

Оба смолкли, уставились на меня, но Вова не выдержал и разбил тишину ударом кулака об стол.

- Не в бровь, а в глаз, Саня, - он чуть не расплакался, матерый мужичище, косая сажень в плечах. - Так и живем, так и живем. Господи, Саша, что же они с нами делают, гады?

- Серая ночь. В окнах дымит рассвет.
Солнце взойдет, а может быть больше нет.
Ночь без любви – пусты между людьми мосты.
Нет ничего. Есть только ты

Расправились с первой литровой, утонули в дыму и глубоком хмельном раздумье. И мы стали лирики. Сердца наши сами собой наполнились тоской, бесконечной и неизбывной, горькой как сама водка, тягостной, как похмелье – русской болезнью. Так бы, казалось, и сидели, как печальные памятники, но вдруг разом дернулись заметались. Петька бросился к окну, высунул башку в стужу, Вова к двери.

- Че мы сидим, как запертые, давайте на волю! - заорал он. - На Невский или к Синопской, к воде. Эх, гуляй, рванина!

Сказано – сделано, наспех оделись и вытолкались из тесной квартиры, проскочили пролеты угрюмой спящей парадной и ворвались в ночь.

И мы шли по засыпающему Староневскому, этому облезлому хвосту главной улицы города, отростку, на который не хватило красок и гирлянд. Нарушали порядок, рубили тишину рванными криками, заставляли людей проснуться, трясли их уснувшие души. Распивали у памятника Невскому, бросались к запертой Лавре, падали в снег у ее ворот, проливали водку и снова кричали с той отвагой и дурью, запасы которых неисчерпаемы в каждом русском организме. Поднимались и бежали к Синопской. К воде. К ветру. К спасению.

Раскатами катились по Неве нестройные, оглушающие призывы. Разносимый ветром наш пьяный хор выправлялся, сплетался со стихией и, казалось, перерастал в молитву.

Свобода, свобода, так много, так мало.
Ты нам рассказала какого мы рода.
Ни жизни, ни смерти, ни лжи, не сдаешься.
Как небо под сердцем в груде моей бьешься.