Дурдом. Часть II - Глава 4

Глава 4. О дефектном алкоголе и черных понедельниках

Всю неделю Питер отчаянно лихорадило, то заливало дождями, то высушивало все сумасшедшим совсем не зимним солнцем. Потом улицы засыпало тоннами снега, город накрывало бурями – объявляли даже штормовое предупреждение, - ураган валил деревья, корежил билборды. Воды Финского атаковали понастроенные на перегороженном от простых смертных берегу эллинги, топили коттеджные поселки. Казалось, погода сошла с ума. Близким к помешательству чувствовал себя и я, да и, пожалуй, все неравнодушные к Лесиной судьбе.

Заканчивалась вторая неделя ее «лечения». За это время Воронцова с юристом получили из Москвы бумагу об очередном лишении Гусева опекунства. Однако ускорить этим документом Лесино вызволение не смогли. Все уперлось в традиционный идиотизм российской непобедимой бюрократической системы.

Главврач «семерки» согласился, что Гусев поступил «не этично», прикрывшись старыми документами, но в выписке Лесе все равно отказал. Руководство больницы прикрылось весьма размытыми результатами медицинского освидетельствования - якобы Леся, нуждалась в наблюдении и плановой терапии. Биров желал независимой экспертизы, юристы семерки «желали удачи» и сыпали выдержками из закона.

- Это какой-то ужас! – кричала в трубку Воронцова. – Российский закон о психиатрии – самый суровый в мире. Саша, ты только вдумайся, - в динамике послышалось шорох бумаг. - Разбирательство при недобровольной госпитализации в психиатрический стационар не предусматривает осуществления доказательной процедуры, - канцелярская абракатабра давалась нелегко, Марья Петровна спотыкалась на каждом слове. - Что это вообще такое! Это же карательная психиатрия. Хрущевщина какая-то! Мы пишем уполномоченному по правам, пишем президенту, пишем в Психиатрическую ассоциацию. Нужно менять эти законы!

- Вас уже назначили опекуном? – не видя большого смысла в гневных тирадах, я решил перейти к конкретике.

- Опять завернули! – еще сильнее возмутилась Мария Петровна. - Эти проклятые крючкотворцы прицепились к ошибке в указании общей площади моей квартиры. Я ж к себе Лесю решила прописать, вот они и волнуются, якобы, не тесно ли ей будет. А там никакой ошибки нет. По новым правилам, теперь плюсуется балконный коэффициент, а у меня же новый техпаспорт…

Переживая за барабанные перепонки, я отодвинул трубку от уха. Лег удобнее на диван, уставился в потолок – честно хотел переждать, когда Воронцова выплеснется вся без остатка, и ей хоть немножечко полегчает, но когда мне стало казаться, что потолок тоже на меня смотрит, не выдержал:

- А у Леси во сколько сегодня встречаемся?

- О господи, Саша, ты же не знаешь, - выдохнула Мария Петровна. – Там карантин объявили, все свидания запрещены…

Как раз на этом месте в наш разговор вклинились назойливые короткие гудки – Воронцову атаковали по второй линии. Мария Петровна второпях попрощалась и отключилась, а я в сердцах матюкнулся. Рассердился на Воронцову, что протрещала полчаса ни о чем, не сказав главного в самом начале, разозлился и на себя, что глупо размечтался, сам не ведая о чем – казалось только, что сегодня увижу Лесю, и все изменится. А теперь что? Весь день курить, пить кофе и думать, пока голова совсем не вспухнет? Чем перебить навязчивую тоску? Еще и Тимку, мать забрала на два дня – так бы хоть он отвлек.

Тишина. Пустота. Апатия.

Попробовал поработать. Но скрипты писаться не захотели – все заказы, как назло, были несрочными. Стал вновь мониторить в сети информацию по «семерке» и ее администрации – ничего нового. Все, что представляло хоть мизерный интерес, давно сохранил, структурировал, отскринировал и передал Воронцовой – может ее юристам-журналистам поможет, повезет – копнут глубже.

На пятой чашке кофе запиликал мобильный. На этот раз на дисплее высветился номер
Петьки Красильникова. Удивительно, но сейчас я ему даже обрадовался, хотя виду, конечно, не подал. В прошлый раз после свидания с Лесей, когда я великодушно согласился подвезти всех к метро, он ныл, что у него криво отображаются созданные им сайты. Теперь Петька плакал, что они не отображаются вовсе – погас экран но ноутбуке. Говорил, что в мастерской заломили за ремонт пять тысяч. Свободных денег у него, естественно, не нашлось, а комп, само собой, нужен был позарез.

- Саша, там кто-то Лесей заинтересовался, появились какие-то странные комментарии, предлагают помощь. Может, это родственнички Лесины шифруются, а может, нет. А я не успел проверить.

- Приезжай, посмотрю, - сухо бросил я, так и не поняв суть заморочек.
Приехал он быстро – я и три сигареты не выкурил. Возвестил о своем появлении робким одиночным звонком.

- Ты бежал что ли? – Я посмотрел на его раскрасневшееся лицо и съехавшие набок очки.

- Ну, торопился, да и это, - он тяжело выдохнул, снял темно синюю дутую куртку, осмотрелся - У вас тут собаки стаями ходят, а я их с детства не очень. Может, подумали, что у меня колбаса в пакете, - он дернул рукой, отчего шуршащий пакет с чем-то выпуклым ударился о портфель с ноутбуком. – А у меня не колбаса, - так и держа одной рукой куртку, он зачем-то полез в мешок, едва не выронив при этом ноут. – У меня вот, коньяк.

Он изловчился и извлек из мешка пузатую бутылку с надписью «Бастион».

- Это нафига еще? – не понял я.

Я не люблю коньяк, и ничего в нем не понимаю, но учитывая, что Петька обратился ко мне, чтоб не тратиться на ремонт, презент явно не из «ылитных».

- Так это в благодарность. За работу, - он совсем растерялся, куртка свалилась на пол. – Я, правда, мало в этом разбираюсь, но отцу часто дарят именно эту марку, наверное, приличный.

Да уж, пузырь с бурой жидкостью приобретен даже не по акции в «Лентах-Каруселях», а тупо вытащен из домашнего бара.

- И эти люди хотят изменить мир! - я подобрал дутик, повесил в шкаф с зеркальными дверцами, который Петька в упор не хотел замечать. – Вы с теткой поправки в законы тоже флаконами двигать будете, или шоколадками отделаетесь? В комнату проходи. Прямо до конца! Смотри, не заблудись.

Работа с ноутбуком не заняла много времени. При подключении к моему монитору он работал вполне исправно, а подсветив родной экран ноута фонариком, я хоть и с трудом, но разглядел логотип винды – значит дело не в матрице.

- Напарили тебя с пятью тысячами, - поделился я соображениями с заскучавшим в кресле Петькой. – Скорей всего что-то с инвертором, возможно со шлейфами, его поменять дешевле, в две реально уложиться.

- Значит все равно в сервис идти, - вздохнул он, - Жаль я с письмами хотел разобраться и сайтами, а сейчас все затянется.

- Ничего не затянется, сейчас все глянем с моего, мне только пароли нужны.
Первым делом Петька открыл комментарии. Под статьей Синициной, вышедшей в «Честных вестях» и продублированной Петькой на одном своем так называемом сайте красовалось с десяток постов, да и те, пожалуй, появились в результате активной Петькиной спамерской деятельности. К «странным» новоиспеченный сайтостроитель отнес два сообщения.

- Чем закончилась история с Лесей? Где она сейчас находится? Готова оказать помощь, - писала некая Инга Велесова.

- И что тут загадочного, - я покосился на Петьку в недоумении. – Ну, захотел человек помочь, скинь ей адрес тетки, пусть списываются, созваниваются.

- Как? – Петька от удивления даже подпрыгнул в кресле. – А вдруг это подстава. Надо же проверить!

Я посмотрел на него сочувственно - тоже мне Шерлок Холмс, проверяльщик недоделанный, везде ему с тетушкой провокации мерещатся. Интереса ради просветил фамилию отписавшей «гуглояндексом». Страницы на мониторе заморгали, сменяя одна другую, выдав пару ссылок на анкеты в соцсетях и разных психологических сообществах. Ничего компрометирующего не нашлось – по-моему, этого достаточно, чтоб не записывать человека в шпионы и с дотошностью отслеживать движения по IP. Не увидел ничего «странного» я и во втором сообщении:

- Я много лет знаю Николая Гусева, - признавался некий аноним. - Это добрый и отзывчивый человек. У него есть только одна проблема он не имеет иммунитета против сволочей разного толка. Поэтому они вокруг него просто роятся. В Лесиной истории эту почетную роль играет ее же бабушка. А статья клеветническая, за нее придется отвечать в суде.

IP отправителя оказался московским, что совершенно меня не удивило, как не удивило и то, что номер этого же протокола засветился в сетевых сообществах фольклористов, на религиозных страницах, «бирже творческого труда»… порносайтах. На одном клубничковом портале некий «шалун» обсуждал плюсы и минусы «виагры», на каком-то политическом ресурсе обладатель того же адреса представился «гомофобом» и уверял, что все зло от голубизны. Нисколько меня не ошеломили такие разносторонние интересы – сразу вспомнилась косоворотка с красной вышивкой и пошлые частушки.

– По второму комменту ясно все, - вынес я вердикт. - Задело папеньку за живое, не удержался и спалился, знатно его на статью стошнило.

И тут Петьку понесло. Высказав все, что он думает о Лесином подонке-отце, он перешел к более глобальным вопросам, принялся ругать законы и бюрократию, кричать, об отсутствии будущего в стране, где слуги народа замордовывают своих хозяев-избирателей нищетой и паленой водкой, попы ездят на джипах, а несогласные рокеры входят в списки богатеев «Форбса». В общем, смешал все в кучу.

- У вас это что семейное? - я заметил, что Петька в гневе, точно также как Воронцова, морщит нос и громко фыркает. – Родители такие же пробитые на мировой справедливости?

- Мама у меня учительница начальных классов, она ни во что не суется, - в голосе Петьки скользнули легкие нотки сожаления. - А папа, председатель движения за сохранение исторической архитектуры… Впрочем, все это не важно. Важно, то куда мы катимся.

- Значит, Воронцова тебе тетка по отцу? – усмехнулся я.

- По отцу, но какая разница?! – Петька разволновался и замахал руками. – Ты посмотри, что творится…

Я запротестовал перекуром. Равнодушно вышел на балкон, хотя и не закрыл за собой дверь – не стал лишать Петьку иллюзии наличия слушателя. Петька, хоть и раздражает меня, но парень по-своему хороший, только много говорит, и часто пустого. Потому в выбрасываемые им в пространство кудрявые речи вникать не хотелось.

Раньше я любил спорить, мог дискутировать долго и упоенно. Даже если согласен с оппонентом. Причем, особенно если согласен. Испытывал какое-то непонятное нездоровое наслаждение, когда загонял собеседника в угол, и внутренне переубеждал самого себя. Однако со временем развлечения эти наскучили. Теперь спорю редко. Тем более с теми, кто воспринимает мир чересчур плоско. Я давно уяснил, если кто-то начинает умничать, лучше косить под дурака – то есть соглашаться или курить, но на делах оставаться всегда при своем. Будто бы из-за природного лишь кретинизма.

Я выпустил струйку дыма в стылую серость, и серость ответила мне взаимностью - обдала холодной влагой. Деревья дрожали, сизое небо клонило их к земле. Как и год, и десять, и сотню лет назад в ноябре. И, пожалуй, уже целую вечность седые рваные облака слушают, как кто-то кричит что есть мочи о мировой несправедливости, пороках властьимущих, классовой ненависти, угнетениях. Я повел ухом, Петька крыл страшными словами, типа люстрации и денацификации отечественное телевидение. Давно заметил за ним особенность лепить к пустым общим фразам труднопроизносимые термины. Я кивнул, не скрывая усмешки, и Петька перешел к газетам, проклинал, само собой, несвободу слова.

- Неужели тебя никогда не возмущало происходящее в стране? – упрекнул он меня за насмешливый взгляд, как только я вернулся в комнату. - Не хотелось дать за это кому-нибудь в морду.

- Хотелось, - я завалился спиной на раскинутый диван. – Помню, иду как-то по Невскому. На дворе 1998 год. Я только с армии вернулся, и все никак вписаться не мог в новую реальность. На службе же тупеешь, думать не надо, за тебя уже подумали. В перерывах между строевой на плацу – овсянка и прима с фильтром. А вернулся – заморочки какие-то, дефолты. Отца в тресте сократили, таджиками заменили, мать со швейной фабрики поперли. И вот, бреду по проспекту изрядно накушанный, голова шумит, а у «Гостинки» парнишка какой-то тощий, с шарфом шире груди и со взором горящим декламирует про победу духа над черным понедельником.

- И воспарит свобода духа! - Петька вдруг вскочил, заметался по комнате, - Над понедельниками злыми! – раскраснелся как вареный рак. - И ельцинская оплеуха дождями смоется косыми!

- Точно про Ельцина там что-то было, - я тоже встал, посмотрел изумленно. - И, так знаешь, захотелось отвесить этому пииту восторженному, - продолжил я на автомате, думая уже о другом.

- А по морде ты дал отчего-то не ему, - разулыбался Петька. - А гопникам, что на него полезли.

- Ага, и сам от них словил, - я прищурился. - А ты откуда знаешь?

- Это я стихи читал, и когда ты к нам на второй курс перевелся, я тебя сразу узнал.

- Не перевелся, а восстановился, - поправил я. - Я ж сначала вылетел за раздолбайство и в армию ушел, а потом родители как сели на меня, вернись, да вернись. А чего ты мне о себе не напомнил? Я ж лица по пьяному делу и не запомнил.

- Да, неудобно как-то было, тем более ты сразу в другую компанию влился.

- Во дела, - присвистнул я, - Давай что ли пузырем твоим сие отметим, пошли на кухню, сейчас наверчу какой-нибудь закуски.

Коньяк оказался премерзким, но главный его недостаток заключался в другом – он неприлично быстро закончился. Также стремительно были подъедены колбаса с огурцами – мы, как нормальные русские, закусывали пойло для гурманов маринованными корнишонами. После я принялся жарить куриные грудки в панировке, а Петька побежал в магазин. Вернулся он быстро, видно подгоняли новые, необычайно оригинальные, соображения о политическом устройстве России и необходимости перемен. Конечно, он спешил со мной ими поделиться.

- Любая революция – утопия, любая власть – насилие, всякая политика – мерзость, - цитировал я в ответ Кропоткина, морщась от «Путинки». - И ничего не изменить. Выход один – устраниться. Умный человек, сказал, между прочим.

Не говорить же ему, что сколько хозяина не меняй, он останется хозяином. Свобода – это не реветь революцией, не менять кнут, на палку, свобода – это значит не быть рабом. Но я в этих вопросах не авторитетен, мой опыт противоречив и не привлекателен. Вот и прикрылся мнением прозревшего анархиста.

У-стра-нить-ся! – жахнул я рюмкой. - Не бороться за счастье всемирное, а жить этим счастьем, - запнулся, задумался. – Или с этим счастьем?

Петька вдруг переменился и побледнел в тон сиреневого плиточного фартука, весь насупился, закусил губу.

- Если б я жил с э-э-этим счастьем, - запинаясь пробормотал он, медитируя на пасть жужжащей вытяжки. – Если б Леся жила со мной-ой… я б тоже, наверное, не метался так-ак.

Он посмотрел на меня сначала с вызовом, но тут же сдулся, взгляд его стал затравленно-завистливым. Видно было, что он не хотел поднимать эту тему, и сейчас ругал себя за глупость и несдержанность. Впрочем, во мне эмоции скакали точно также, бессистемно, споря одна с другой – мелькнувшая агрессия тут же сменилась искренним сочувствием и будто бы даже пониманием.

Я молча разлил водку, подложил в тарелки курицу.

- У тебя квартира - две комнаты, - продолжил Петька, поняв, что отступать поздно. – А я в такой же двушке живу с родителями и сестрой с ребенком, с отцом сплю в одной маленькой комнате. И зарплата у меня двадцать тысяч, на жизнь хватает, а съемное жилье не потянуть.

– С Лесей бы он жил, - хмыкнул я. - Тебе неизвестно, счастье это или наказание. Она ж никому не принадлежит кроме мира. Всегда ничья, всегда во всех.

- Леся-Леся, - Петька закатил глаза. – Она из нас всех самая правая. Нам с тобой до нее как папуасу до вай-фая. Вытащить бы ее из всех передряг. Слушай, - он резко накатил, разлил по новой. – А давай папашу ее, скомпро-поро…, - замотал головой, вспоминая порядок слогов в слове. – скоро-пором-метируем.

Поскольку градус мы повысили уже достаточно, идея показалась шикарной и мне – даже орнамент на плитке запрыгал от восторга. Петька предложил позлить звонаря письмами с угрозами и намеками, что его гнусные сетевые интересы могут быть преданы огласке. Подумалось, что он непременно разозлится, начнет брызгать слюной, забудет об осторожности и порадует нас чем-нибудь совсем убойным. Тем более предрасположенность к этому у него имелась – он уже угрожал анонимно Лесе по электронке.

Мы, само собой, тогда определили IP, сделали скрины, заверили у нотариуса и даже передали на всякий пожарный в районный отдел милиции. Эти же распечатанные документы Воронцова передавала бабушке Леси, когда та подавала заявление на лишение Гусева права опеки. Их же снесла оперу Крюкову, дабы тот быстрее сообразил с каким заявителем столкнулся. Однако серьезным козырем те письма стать не могли – угрозы виделись слишком расплывчатыми и неоднозначными. Но что будет, если похотливого фольклориста как следует подразнить?

- Вот, прямо завтра и займемся, - скомандовал Петька, поднимая стопку.

- Не-не, завтра я не могу, - я скрестил ладони. – Завтра четверг – День доброты.

- День доброты? - Петька захлопал редкими ресницами. – Подожди, ты не про Лесину ли волонтерскую деятельность, - и сам уже все понял, хлопнул себя по лбу. – Бери меня завтра с собой.

- За это надо выпить-ить!

«Путинка» нам попалась с тем же дефектом, что и «Бастион» - маловатая. Снова сбегали. Как дураки, купили одну, и скоро опять побежали. Следующую брали уже из подполы – в культурной столице после одиннадцати продают некультурно. И она, пожалуй, была совсем лишней – ибо к дому мы шли в обнимку и зигзагообразно, к тому же орали так, что вздрагивали на заплеванных скамейках даже махровые гопники. Мы, впрочем, думали, что пели. Песни из репертуара ненавистной мне Янки:

Я объявляю протест, я объявляю войну!
Всем тем кто против меня, всех их я вижу в гробу.
Мне надоело так жить, ведь жизнь по сути дерьмо,
Пора бы всё изменить, но смерть нас ждет так давно.