Дурдом. Часть II - Глава 3

Глава 3. Странная. В которой пространство расползается, а время поворачивает вспять

Никогда не испытывал ни малейшего трепета и соблазна перед чужими дневниками и письмами. Никогда, даже в юности, когда влюблялся в капризных одноклассниц с косичками, не хотелось мне заглянуть в их девчачьи альбомы со стишками и слезливыми переживаниями. Всегда казалось, что все эти тетради с сердцами на обложках не содержат в себе ничего кроме глупостей, облаченных в криво-восторженные обороты.

Помню в армии, один просто достал меня дневником возлюбленной, который он стянул у нее в день прощания. Носился, как придурок, с блокнотом в цветочек по всей части. А когда узнал, что благоверная не дождалась, так чуть ли не каждому душу решил излить, и ко мне прицепился в курилке: прочти, да прочти. Я отказался, так он сам начал. Квадратный подбородок задрал, веки трагически опустил и давай цитировать особенно, на его взгляд, проникновенное… Пустота и розовые сопли.

А может, я просто законченный эгоист, и свои чувства волнуют меня куда сильнее? Как бы то ни было, но Лесина фраза о дневниках в мой мозг не впечаталась, официальное, по сути, приглашение в ее сердце, потонуло в негодовании от невысказанной, не выпущенной наружу собственной боли.

Дома эмоции затерлись привычной суетой. Мать за ужином приставала с вопросами и попутными комментариями, Тимка спешил увлечь играми – пришлось временно переквалифицироваться в строителя пластмассовых замков.

- Устаешь с ним, работать не успеваешь? – покачала головой мать, наблюдая, как внук рушит дворцы одним за другим. – Я б осталась, но дома шитье, соседке обещала закончить.

- Нормально, - отмахнулся я, - На выходных Наталья Владимировна грозилась забрать, пожалуй, даже скучно будет, отвык от тишины.

Это правда. Не помню, когда мы с сыном по-настоящему сроднились, не заметил, как это случилось, но думаю, что-то сильно переменилось во мне после первого Тимкиного хохота. Не хихиканья, коим он меня иногда одаривал в первые недели, не скромных улыбочек, в которых всегда угадывалась какая-то хитринка, а именно звенящего, глубокого, заразительного смеха.

Хлоп. Сложился еще один терем из кубиков. Я строю обиженную рожу, надуваю щеки, и Тимка заливается. Выпучиваю глазища – сын хватается за живот. Показываю язык – новый взрыв смеха. Так и живем.

Сегодня заигрались, и вместо обычных девяти бабуле удалось уторкать Тимку только к одиннадцати. Точнее это Тимка ухандохал бабушку, мне кажется, она отключилась первой. Во всяком случае, когда я заглянул в комнату, мать уже прилично посапывала, а Тимка еще елозил в полудреме головой по подушке. Я вернулся на кухню, позвонил отцу, предупредил, чтоб не ждал нас сегодня, попросил передать соседке, что мать задержит работу. Потом я посидел немного над новым заказом и тоже пошел готовиться ко сну – в маленькую Лесину комнату.

Тут-то я и вспомнил про непринятые Лесей тетради, хотел закинуть их на стеллаж, просто чтоб не валялись в пакете в прихожей. Вытащил, глянул небрежно на обложки: одна синяя под джинсу, другая в сиренево-малиновую клетку, пара с кошками и последняя в твердой блестящей обложке с рыжим листом.

Тетрадь словно сама распахнулась на случайной странице. Присел на жесткий диван с дешевой клетчатой обивкой, скользнул взглядом по строчкам:

- Настоящее равенство говорит: «Какое мне дело, что ты талантливее меня, умнее меня, красивее меня? Напротив, я этому радуюсь, потому что люблю тебя».

Воспоминанием прожгло словно молнией, разделив жизнь на до и после. Какая-то сила вырвала меня из маленькой почти голой комнаты и перенесла в прошлое. Перестали гудеть злым ноябрьским ветром стеклопакеты, исчезли разбросанные повсюду игрушки, квартира наполнилась запахами сгоревшей Лесиной стряпни, а в открытые окна хлынули звуки оркестра ночных сверчков…

Вот я захожу в Лесину комнату, чтоб напомнить о пылающем в духовке пироге и обрадовать готовым кофе, хочу подшутить над ее кулинарными способностями и… замираю. Леся сидит, подобравшись на надувной кровати, в моей футболке, с рассыпавшимися по плечам волосами, с книгой в руках.

- Только послушай, как написано, - улыбнулась она мне. - Хоть я и ничтожнее тебя, - забегала зрачками по строчкам, - но как человека я уважаю себя, и ты знаешь это, и сам уважаешь меня, а твоим уважением я счастлив.

-Федор Михайлович? - печально посмотрел я на книгу с потрепанной серой обложкой.
Леся кивнула и торопливо, вполголоса, будто наспех читая молитву, продолжила:

- Если ты, по твоим способностям, приносишь в сто раз больше пользы мне и всем, чем я тебе, то я за это благословляю тебя, дивлюсь тебе и благодарю тебя, и вовсе не ставлю моего удивления к тебе себе в стыд; напротив, счастлив тем, что тебе благодарен, и если работаю на тебя и на всех, по мере моих слабых способностей, то вовсе не для того, чтоб сквитаться с тобой, а потому, что люблю вас всех.

Закончила, посмотрела на меня, глаза ее заблестели, наполнились блаженством страдания:

- Как верно сказано, как точно, словно мои мысли озвучены. Невозможно истинно, бесконечно…

- Леся там пирог, - мне вдруг безумно захотелось увидеть, как она взметнется, тряхнув волосами, побежит босиком на кухню.

И она вскочила, сверкнув острыми коленками, побежала. На кухне сморщилась от едкого запаха гари, выключила конфорку и, поджав губы, виновато вздохнула. Так глубоко, что красные буквы на груди подпрыгнули, замерли и вновь плавно опустились. Леся развела руками, отчего край футболки чуть приподнялся, и мне тут же захотелось ее, эту футболку дурацкую, конфисковать. Без предупреждения. Вместо этого я взял Лесину руку в свою… Слабый ток.

- Ой, - Леся дернулась, вывернулась, - мне нужно в комнату. Скорее записать.
Чудачка.

Я разлил кофе в маленькие чашечки, что использую в особых случаях, поставил на поднос и опять к Лесе в комнату. Застал ее на кровати, задумчивую: лоб нахмурила, пальчиками колпачок на ручке крутит. Рядом распластанная тонким хребтом валяется тетрадь, та самая с кленовым листом…

…Я опомнился. Вернувшись в зиму, зашелестел страницами, в поисках нужной даты. Девятнадцатое, двадцатое, ага вот. Двадцать первое. Что тут у нас. Стихи. Кто б сомневался.

- Где оно это небо?
Боже, тебе ли про грех?
Разве не сам ты предал
Женщину раньше всех?
Да, что говорить, ведь было,
уже прилетало тебе:
«Бог, не суди, ты не был
Женщиной на земле».

Все перечеркнуто. Видно, даже Лесе экспромт показался не самым удачным. Или… Нет, перечеркнуто по другой причине. Что же дальше? Проза?

- Нет-нет-нет, - написано крупно, размашисто, - Не может быть правильным мир, в котором отрицается полнота счастья и полнота любви. И не может быть мир неправильным. Значит, это послано мне зачем-то. Но отдав себя одному смогу ли также как прежде принадлежать всему миру? Вопросы… Вопросы… Спросить у него?

… Я тогда поставил поднос с чашками на подоконник, сел рядом и, открыв пошире одну из створок, молча закурил.

- Если кто-то хочет, чтобы солнце принадлежало только ему, если желает приватизировать свет, возможно ли такое? – вдруг спросила Леся.

- У Чубайса вон получилось, - пожал плечами я, не понимая, к чему она клонит.

- А ты… в тебе живет такой Чубайс? – она совсем сбила меня с толку.

- Ну что ты, разговаривал бы я сейчас с тобой? – хохотнул я. – Таких, как я, в Чубайсы не берут. Чего тебя перемкнуло? Кофейку выпей.

Леся взяла из моих рук чашку, сделала глоток и снова задумалась.

- Вся твоя жизнь течет через усмешку, - поставила она диагноз. – Все твои действия либо от скуки, либо из противоречия, хотя на самом деле ты делаешь то, чего не можешь не делать. Как и все светлые люди. Как Петя, как Воронцова, так почему же ты ехидничаешь в их сторону?

- Леся вообще-то я…

- Потому что ты в них видишь себя, - сама ответила на свой вопрос Леся. – Но не признаешься в этом. Ты видишь в этом слабость и глупость. Но подумай, что может быть сильнее этого? Ты, как и они, помогаешь мне. Просто так. Бескорыстно.

- Вовсе нет, - возмутился я почти натурально. – А только из самых низких побуждений, - спрыгнул с подоконника прямо на Лесин воздушный матрас, от чего тот испуганно охнул, - Мой план коварен и жесток, - прошептал ей на ушко.
Леся рассмеялась, посмотрела мне прямо в глаза. В ее взгляде не было ни страха, ни вызова, ни робости, ни бунта, только спокойствие и глубина. Полный штиль.

- А бери, - выдохнула она. – Разве я то, что можно не взять, разве я не часть мира, и разве он не принадлежит тебе?

…Я вновь зашуршал страницами Лесиной тетради. Что за вердикт она мне вынесла? Какие еще усмотрела симптомы? И что чувствовала сама?

- Мы провалились в ночь, словно в темную бездну, а ночь растворилась в нас, - прочел я в дневнике. - Пропали цвета, звуки, запахи, разъехались стены, исчез потолок, растаяли наши тела, еще недавно пахнущий резиной матрац, скользкие простыни. И все-все сомнения, переживания, беспокойства, вся бесконечная боль за несовершенный, но правильный мир утонули в каком-то высшем спокойствии, гармонии, радости, единстве причины и следствия…

А я помню только, как сидел потом опять на подоконнике и курил. Слушал, как постепенно возвращаются звуки: стрекот кузнечиков, шепот листвы, дышал запахами скошенной под окном травы. Смотрел на Лесю, на изгибы ее тонкой, пепельно-прозрачной в лунном свете фигуры: на сглаженные шелком волос плечи, на острую ямку между ключицами, на белую маленькую грудь, на врезающиеся в кожу ребра и впалый живот. Казалось, я видел уже эту хрупкость и тонкость. Где-то далеко, под каким-то безжалостно палящим солнцем. Когда-то очень давно, когда звезды ночами светили иначе. И будто бы в этой немощи и бессилии, я помнил красоту страдания.

- Красота спасет мир, - подмигнула Леся. - Уже не раз спасала.

Сигарета обожгла пальцы - эту боль я видел на картинах распятия.

- Знаешь, я никогда-никогда ничего подобного не испытывала, - прошептала Леся. – Это как откровение. А ты… Ты как, считаешь?

- Считаю, с надувной кроватью пора расстаться, она ужасна неудобная, переезжай на мой большой диван.

Она не переехала. Следующим утром встретила меня запыхавшегося, сжимающего огромный букет георгин, виноватой улыбкой, стала говорить, какую-то ерунду, что мы не можем быть вместе, что она якобы принадлежит всему миру, что я должен понять и когда-нибудь непременно пойму. Я возражал, тряс головой, убеждал, что вовсе не посягаю на ее высокие отношения со вселенной, убеждал, что это не может быть причиной отставки, матерился. Она разводила руками, а я призывал вспомнить красоту, гармонию и высшее счастье любви. Когда аргументы закончились, повалил ее на матрас, резина не выдержала и лопнула – гармония и счастье сдулись минут за пять.

Я ухватился за новые обстоятельства, указав, что сама судьба на нашей стороне – ведь не для того же испортилась Лесина кровать, чтоб пустовала половина моего дивана. Но Леся только мотала головой, вспоминала, что у нее есть немного денег, и надо купить раскладушку. Я еще злился и кричал, а она уже ичкала в интернете объявления о продаже кушеток и раскладных кресел. В конце концов, даже нашла какое-то изрядно попользованное убожество за тысячу рублей. Это меня разбесило окончательно, я заметил, что не намерен заставлять квартиру непонятной мебелью с клопами.

Леся пошла мне навстречу…предложила, чтоб я сам купил новый диван, хотя и выбрала принципиально самый дешевый из всех, которые продавались в городе. Она не могла поступить иначе, ведь в Африке все еще от недоедания и эпидемий умирают дети, а по Питерским подворотням бродят стаями злые и голодные псы.

А потом ее накрыло депрессией. Это уже потом я понял, что два-три, в самых запущенных случаях пять дней хандры для Леси естественны. Она называла их периодом ломки, в такое время мир рушился, делался неправильным. Она жаловалась, что ее изматывает и разрывает боль… Боль за случайного пьянчугу на крыльце магазина, за обреченного ракового больного, за сотни погибших в цунами и землетрясениях, даже за сорванные цветы… Припоминала георгины. Еще больше ее изнуряло, что люди, якобы, не слышат и не понимают, и сами, хоть и не виноватые в том, делают мир несправедливым и сами убивают себя.

Я, разумеется, списывал все на женское, невыразимое, принимал как намеки, мол, это я не слышу, я же не понимаю. Винил себя. Злился на нее. Да и потом, когда все повторялось, тоже казалось, что причина я – не то сказал, не так взглянул, не о том подумал.

… Я повернулся на другой бок, тело на жестком диване затекло и заныло. Стремись я к просветлению, тоже бы выбрал такую лежанку, как промежуточный вариант между периной и холодным полом, но у меня нет Лесиного таланта – получать удовольствие от лишений, я не аскет, и не хочу им быть.