Дурдом. Часть II - Глава 2

Глава 2. Про кудри виноградных лоз с прозрачной зеленью листов

Меня быстро уверили, что никаких протестных акций не намечается и все обещает пройти чинно и благородно. Швецова с Красильниковым вообще не претендовали на свидание с Лесей. Наталья Владимировна навязалась сопроводить Воронцову до больницы, чтоб после встречи сразу и в подробностях узнать все новости – за две недели она прикипела к Лесе, как к родной дочери. Вот и сейчас она переминалась на ступеньках, теребила черную тряпичную сумку, крутила пуговицы на пальто, вспоминала, о чем еще должна спросить Лесю Мария Петровна.

Петька тоже переминался, крутил в руках телефон и поправлял очки. Конечно, он хотел бы сейчас занять мое место, но виду не подавал, строго поджимал тонкие губы, морщил в раздумьях высокий лоб с залысинами. Строил из себя само спокойствие, будто смирился с ролью невидимого эпизодического Лесиного помощника, и не просто смирился, альтруистично счастлив своим положением. Но, я то вижу, метит он на мое место, злится, что не занял это место прежде. Не живи Петька с родителями и сестрой в одной квартире, Леся верно бы пила утренний кофе на его кухне. Впрочем, и отношение к Лесе у него было бы тогда другим – таких малохольных романтиков проза жизни ломает первыми. Представил его ковыряющегося в тарелке с несъедобными макаронами, пытающегося выдавить из себя комплимент Лесиным кулинарным талантам и прямо расчувствовался, пожалел парня и предложил ему вместе со Швецовой переждать свидание в моей машине – чего под дождем под больничными окнами прыгать.

Адвокат, представительный высокий дядька в кожаном полупальто и с дипломатичной полуулыбкой пришел в лечебницу по служебной необходимости, и не к Лесе, а к главврачу. На пару вопросов к начальству клиники спешила и корреспондентка Таня. Как полная противоположность солидному юристу, она, маленькая, в потертых джинсах и короткой курточке-разлетайке, веснушчатая и стриженная под мальчика, являла собой нечто совершенно нелепое, безопасное для персонала больницы. Весь вид ее демонстрировал, что серьезная аналитика не ее уровень, мои наблюдения подсказывали – такие и выстреливают. Негромко, не в яблочко, но в габарит и уверенно.

Бирков и Синицина скрылись за массивными дверьми главного входа, а мы с Воронцовой свернули к черной лестнице во двор. Черная лестница оказалась грязно-зеленой, и к счастью короткой. Здесь пахло сыростью и тоской, а от обшарпанной двери, в которую мы тут же уперлись, веяло беспросветностью. Марья Петровна нажала на кнопку звонка, через пару минут лязгнул затвор и чей-то громкий и дребезжащий голос.

- Фамилии. Кто к кому!

Мы назвались, дверь лениво скрипнула, и только мы переступили порог, она с силой захлопнулась обратно. Какая-то круглая баба в переднике с косынкой на голове, по всей видимости, обладательница рявкающего баса, вогнала щеколду до упора и жестом указала на что-то вроде холла, уставленного квадратными столиками, за которыми сидели люди в халатах и курках, в тапочках и бахиллах. Много разных людей.

- Прием посетителей временно ведем в столовой, - прогудела толстуха. – Ваша вон в углу у окна. Вам час. Не фотографировать! Не шуметь! Не обниматься! Запрещенное не передавать!

Она говорила что-то еще и, кажется, угрожала какой-то тревожной кнопкой, но я уже не ничего слышал и не видел. Исчез негромкий и осторожный гул, растаяли лица. Все кроме одного. Я видел только Лесину мягкую, ускользающую улыбку. И взгляд неизвестной, еще ненаписанной никем из великих Мадонны. Взгляд, обещающий радость и свет, но приносящий лишь муку и раздражение.

- Родные мои, я так соскучилась, - просияла Леся. – Как вы?

- Что мы? Ты тут как? – Воронцова поплыла, даже шмыгнула носом, уголки губ поползли вверх в умилении, глаза заблестели. - Что они с тобой сделали? Осунулась вся, похудела, совсем растаяла. Это ж надо так – в День рождения здесь.

Объятия, поздравления, причитания, слезы.

- Все хорошо, просто редко гулять выпускают, - успокоила Леся, тряхнув потускневшим золотом волос. - А ты Саша… Как у вас с Тимкой?

- Нормально, - буркнул я, тут же мысленно отругав себя за деланную черствость. Вот, привез тут тебе всякого… из одежды… девайсов разных прикупил, чтоб не скучно было, плеер там, планшетник… Подарок не взял, он тут без надобности, вернешься – заюзаешь…Тетради твои еще, - закопошился в сумке, достал дневники, и о пластик стола глухо стукнули вывалившиеся ручки.

- Ручки нельзя, - замотала головой Леся. – Расцениваются, как колюще-режущие. И карандаши тоже. Плеер можно, но медсестры все равно отберут. Телефон отобрали, обещали вернуть при выписке. Дневники не возьму, писать в них нечем.

- Как же ты без дневников? - запричитала Марья Петровна. - Ты же не сможешь без стихов.

- Не знаю, - покачала головой Леся. – Уже измучилась. У нас тут многие с голосами, а я вот с рифмами. Голова взрывается просто.

Леся помрачнела и отвернулась к окну, впилась в решетки каким-то в раз одичавшим взглядом, потом скользнула им по унылой бледно-желтой стене, вздрогнула, зрачки забегали, а губы зашевелились будто бы сами собой:

- Блики по стеклу и отражение
Тонко как мечта. Не оттого ль,
Вздрагиваю будто от волнения?
Ветер шепотом передает пароль.

Замолчала, но, не дождавшись реакции, торопливо продолжила:

- Прилив сил и радость просто так
Ощущаю чутко каждой клеткой.
Вспомнила я, что со мной не так,
Я опять забыла про таблетки.

И рассмеялась, звонко и… жутко.

- Господи, Леся, что тебе колют? – сказал и чуть язык не прикусил.

- Я свои не рифмы не люблю, но они изматывают душу, - Леся запнулась, подбирая следующую строчку, видно, вошла во вкус, - Но я эту бестолковость сох-ра-ню, - опять примолкла. – А ну их! - оживилась, сбросила с лица одухотворенность, - А вы не привезли чего-нибудь вкусного? – и поджала губки.

Нет, она не сошла с ума окончательно. Играет. Эмоции бьют через край, сменяют одна другую хаотично и резко. Хочет держаться молодчиной. Воронцова тоже все поняла, подмигнула подбадривающе и полезла в сумку. На столе появилась кульки с конфетами, печеньем и фруктами.

- Конечно! - вспомнил я про торт. – Тебе же маман «Прагу» постряпала.

- Мама?! – Леся даже румянцем покрылась. – А я знала, знала, - едва слышно хлопнула в ладоши, почти одними только пальчиками. - Вот она меня не приняла сначала, а все одно пожалела, простила. Каждый человек не только нуждается в прощении но и имеет потребность прощать. Иначе тяжело. Душа рвется.

- Леся, ты всего лишь написала неудачный портрет, да прочла пару неприличных стишков, - уточнил я. – Это не то же самое, что выгнать на улицу.

- Не был, не был тот портрет неудачным, - запротестовала Леся. – Он честный. Она грустная тогда была, тревожило ее что-то. Я ее настроение показала. Быть может, не нарочно за больное задела. На правду часто зря обижаются, - зажмурилась, выдохнула. - Я знаю правду, все прежние правды прочь, не стоит людям с людьми на земле бороться.

- Не надо, - вставила Воронцова.

- Чего не надо? – удивился я тому, что все-таки не мне одному не нравятся Лесины вирши.

- Не надо людям с людьми на земле бороться, - сказала Марья Петровна. – У Цветаевой было «не надо».

Да уж, сел в лужу. Нет, незнанием шедевров туманно-хрустальной поэзии серебряного века меня не пристыдить, но получается Лесю ни за что обидел. Если эти декаденты всякие с иманжинистами позволяли себе непонятность и пафос, то почему бы и Лесе не побаловаться. Стихи – не грехи.

- Да подзабыла, - рассмеялась Леся, - но у меня есть похожее.

Запрокинула голову, опустила веки:

- Люди, пустите весну!
Люди, прогоним февраль!
Но люди весь день в снегу
Людям людей не жаль.

А закончив, решила подкрепить слово делом. Любовь к людям выразилась в раздаче конфет скучающим, ожидающим родственников пациенткам. Благо, их прогуливалось в холле-столовой достаточно, а Лесины чтения сплотили их полукругом вокруг нашего столика. Скоро по рукам пошла «Прага».

- Дашенька, угощайся, у меня сегодня праздник, - Леся протянула кусочек пухлой краснолицей соседке с небрежно закрученными на затылке засаленными волосами.

Дашенька оскалилась в широченной улыбке, обнажив черные зубы. Потом подношение приняла Зиночка, внешне вполне себе ничего, стройная, статная, и лицом не дурна, в смысле с весьма разумным взглядом, Леся успела обронить, что та здесь, как и третья часть всех пациенток, занимает койку совсем незаслуженно. Подходили Наташи, Маши, Иры с Глафирами, благодарили, пробовали, нахваливали. И Леся в адрес каждой сыпала ремарками – каждая вторая рисовалась жертвой алчных родственников или беспощадной системы.

Вся эта вереница из поздравленцев жутко мешала. Не для того же я ехал сюда, чтоб полюбоваться на контингент психбольниц, пусть даже состоял он хоть поголовно из несправедливо обиженных жизнью. Дались мне эти социологические срезы. Пусть история хоть каждой здесь вопиюща и фантастична. Это Воронцова среди них, как рыба в воде – столько несчастных в одном месте. Марья Петровна всем кивает приветливо, порядками местными интересуется, негодует.

- А как вас тут кормят? – спрашивает Мария Петровна.

- Да, как свиней, - громко, с вызовом, отвечает необъятная чавкающая Дашенька. – Не на убой, а в смысле дерьмом всякими, отходами.

Дашенька крикнула так громко, словно специально нарывалась на грех надзирательницы в переднике. Та, конечно же, не смолчала, не стесняясь посетителей объявила Даше диету.
Воронцова вскипела, пригрозила, что пожалуется уполномоченному по правам – ведь нельзя так с больными. Леся принялась ее успокаивать, стала уверять, что все не так плохо.

А я сидел и пытался утихомирить дурдом в голове, собрать разбежавшиеся скрючившиеся мысли, вспомнить что-то важное, значительное, поворотное... Какой-то отчаянный стрекот сверлил душу. Неясной природы ветер холодил и щекотал нервы. Но засовы запертых кладовых памяти не поддавались.

Я знал, что там схоронено, почти ощутил терпкий запах кофе и сладковатый аромат цветущего шиповника. В моей душе бушевало лето.

Столько раз представлял, как выпущу все наружу, обрушу волной взбунтовавшейся Ладоги, вылью вязким Карельским туманом, задавлю каменными болванами Коми, взорву камчатскими вулканами. Мы о стольком не договорили в ту июльскую ночь, о стольком недомечтали. Я так часто видел, почти наяву, как зову ее на Валаам, соблазняя пушистым лиловым вереском и теплыми во мху валунами. А потом, думал, поедем на Кольский. Представлял, как сидим на краю отвесной скалы, внизу разбивается в дребезги море, а мы ничего… смеемся, едим морошку. А еще через лето – Кавказ с его бурлящими в ущельях реками, лесистыми холмами, острозубыми вершинами. Она бы что-нибудь там сочинила про кудри виноградных лоз с прозрачной зеленью листов, а я бы ее из вредности передразнил.

- Саша, Са-а-аш, - Леся коснулась моей руки, и током вытряхнула меня из глупых фантазий. – Ты скушай тоже кусочек, – протянула последний треугольник «Праги». – За меня.

- Нет, это тебе.

Посмотрел пристально в ее посеревшие голубые, потом бегло вокруг – народ потихоньку рассеивался, Воронцова зацепилась языком с надзирательницей, начала что-то ей вкручивать про поправки в законодательстве. Мелькнула мысль, что может еще не поздно…

- Леся, - наклонился ближе, перешел на шепот. – Мне нужно что-то тебе сказать. Только не перебивай и не говори ничего про любовь к ближнему и счастье общечеловеков.

Тут лязгнула дверь и в холл ворвались голоса. Я скосил взгляд и увидел адвоката с журналисткой. Они помахали перед дежурной в поварском колпаке какой-то бумажкой, бросили небрежное, что они, мол, к подопечной на пару вопросов и зашагали в нашу сторону.

- Леся, ты должна съесть этот кусок торта сама, - зло прошипел я. – И точка. Никаких общечеловеков. Все ближние уже обожрались.

- Это все? - непонимающе захлопала ресницами Леся.

- Все, - устало выдохнул я.

И время вдруг побежало очень быстро. Биров, скучно поглядывая на блестящие носы туфельь, уточнял детали претензий, говорил, что приняли ходатайство для продления сроков обжалования судебного решения о лишении дееспособности и можно готовить текст апелляции. Нес канцелярскую белиберду, обещал всех прижать. Синицина, перебивая юриста, с виновато-проникновенным взглядом задавала тупые вопросы о чувствах Леси к отцу, спрашивала про несостоявшегося жениха Толика, потом резко предлагала вспомнить фамилию какого-то московского психиатра, выпытывала, кто проводил освидетельствование в Питере. Морщила нос, собирая веснушки в кучку, морщила маленький лоб, изображая большую мыслительную деятельность, сочувственно кивала и притопывала ножкой.

Я злился и ждал, когда же это, наконец, закончится. Голова распухла и грозилась лопнуть. Избавление пришло грубым басом.

- Время вышло! – гаркнула надсмотрщица. – Гусева, живо на пост с сумками на досмотр!

- Леся, дневники возьми все же, - я протянул цветные тетради. - Может, раздобудешь хотя б карандаш. А если нет, так хоть перечитаешь на досуге.

- Это миф, что дневники для себя пишутся – покачала головой Леся. – Это то сокровенное, что вырывается, но не обретает звука. Дневники пишутся для близких. Вот эта, с кленовым листом – она кивнула на рыже-зеленую. – Эта для тебя.

- Леся, я не понял.

- Время вышло! – прогрохотало в зале, поднялось эхом к потолку в ржавых разводах и рухнуло, ударив по макушке.

«Врем-м-мя вышл-л-ло», - звенело в больной голове, когда я пытался считать ступени на черной лестнице. «Время выш-ш-шло», - простужено шелестел дождь. «Вр-р-ремя вышло», - рычал мотор машины.