Дурдом. Часть II - Глава 1

Часть вторая. Глава 1. В которой много снега и Праги

Снег валил всю неделю, выбеливал серый город, укрывал деревья и газоны мягкою шубою, кружился в медленном танце под внимательными взглядами фонарей – то ли обещал избавление, то ли попросту насмехался. В душе было слякотно. Седьмого слякотно стало везде. За окном капало, пристыженные внезапной наготой деревья ссутулились, фасады домов от сырости потемнели, дороги развезло в кашу. Я собирался к Лесе на день рождения – в седьмую психиатрическую больницу…

Искали мы ее недолго. Поскольку у многочисленных друзей Леси не оказалось, стали обзванивать больницы, как обычные, так и психиатрические. И я, и Воронцова почти сразу подумали, что Леся могла угодить в «семерку», и потому что именно туда ее отправил отец в прошлый раз, и потому что за учреждением этим тянулся какой-то скандальный душок.

Например, весной в этой темнице вместе с Лесей куковала бывшая супруга зампреда крупного банка. Большой начальник посчитал мать его детей безумной, поскольку ту не устроили предложенные условия развода. Когда про эту «абсолютно адекватную и глубоко порядочную женщину» рассказывала Леся, я не очень поверил. А потом прочитал в газетах – Воронцова буквально насильно мне их всучила, вот, мол, что в стране-то делается.

На другую странную историю, связанную с седьмой ГПБ я наткнулся в сети, когда зачитывался страшилками о ювенальной юстиции. Там «посчастливилось» побывать матери пятерых детей, задолжавшей коммунальщикам порядка ста тысяч рублей. Нюанс в том, что такая сумма набежала всего-то за год, при том, что женщина со всем потомством проживала в скромном двухкомнатном хрущике. Однажды она увидела в квитанции, пятизначную цифру и ахнула, в управляющей компании только руками развели, сказали, что у дома потекла крыша. Жилица справедливо заметила, что крышу снесло отнюдь не у панельной пятиэтажки, и пока ей не сделают перерасчет, платить она не будет. Слово она сдержала. Коммунальщики разозлись, натравили на несогласную комитет по опеке и для верности психиатров, предъявив железобетонный аргумент – человек, который не платит за тепло, свет и… воздух, определенно болен. Когда об этом написали в десятке газет, несчастную, вроде, выпустили.

Впрочем, как все было на самом деле, никто не знает, я не склонен верить журналистам, гоняющимся за сенсациями.

- Нереально же вот так запросто сделать из человека психа, - нечаянно озвучил как-то я свои мысли при Воронцовой.

- Нереально?! Да ты просто не в теме, - вскрикнула Мария Петровна. – Нужно только договориться в больнице с нужным врачом. Дальше – дело техники. Вызывай бригаду, главное в смену предупрежденного, наговори про клиента, что буянил, скакал с ножом, принимая всех за марсиан, и его тут же увезут на экспертизу - закон позволяет. Заключение, само собой будет таким, как заказывал. А дальше с этой бумажкой и в суд можно на лишение дееспособности – судей и покупать не надо, они почти всегда на стороне психиатров, ибо не компетентны. А уж если подстраховаться… Хорошо, если за жертву есть, кому бороться, тогда будут и независимые освидетельствования и апелляции, но это время, деньги, нервы, а сломать человека можно и за неделю.

Она цитировала статьи законов, ссылалась на номера распоряжений, приводила примеры из судебной практики, сетовала, что порой и Страсбург не спасение. В общем, почти убедила, и я незаметно для себя тоже полностью включился в процесс.

По телефону нас в «семерке» попросту отфутболили. «Кто такие? – безучастно спросил голос в трубке. – Родственники? Ах, нет? Тогда и сведений нет. Гуляйте!» С тем же хамством столкнулась и бабушка. «Приезжайте с паспортом поговорим», - отрезали в справочном. Старушка, конечно, долго охала и причитала, а потом приободренная Марией Петровной взяла себя в руки и отправилась к Гусеву, ныне живущему с молодой супругой в Лесиной квартире.

- Встретил такой нахальный, вурдулак окаянный, - в красках жаловалась она на тестя. - С гадкой такой ухмылкой, посмеялся надо мной немощной, чтоб ему пусто. Где, спрашиваю, Леся, кровиночка, внученька. Он весь осклабился, расхохотался. Там, сказал, где быть положено. Вы уж отыщите ее, - всхлипнула в трубку, - душеньку мою, свет жизни. Найдете, хоть помереть спокойно можно.

И мы искали, продолжали звонить в другие больницы, а с помощью адвоката пробивали бюрократические препоны седьмой лечебницы. Представители ведомства оказалась фантастически бесцеремонными – даже юрист был в шоке. Но прошибли. Потом боролись за право свидания. Ко дню Лесиного рождения вытребовали и его…

Теперь мы с Тимкой разбирали оставшиеся в маленькой комнате Лесины вещи, совместными усилиями пытаясь сообразить, какие она хотела забрать в день своего исчезновения, чтоб увести к Швецовой, и какие из них теперь могут пригодиться в больнице. Не задумываясь, я бросил в сумку ее тетради – если Леся не будет записывать стихи, ее голову разнесет, она сама говорила. Тимка с важным «Во» протянул увесистый том публицистики Достоевского. Прочел название «Повести и Зимние заметки» - подойдет, книжка нырнула вслед за Лесиными дневниками. Тимка участливо протянул следующий сборник – ему понравилось быть полезным.

- Нет, Тимоха, «Записки из мертвого дома» оставим на другой случай, - замотал я головой.

- Не? – недоуменно покосился на меня сын.

- Сам рассуди, на кой там эта депрессуха, - объяснил я. – Туда лучше что-нибудь повеселее.

Тимка вдруг просиял, заулыбался и убежал в гостиную, вернулся, таща в руках огромную музыкальную книгу с песнями из советских мультфильмов.

- Ага, соседки по палате наверняка заценят, - улыбнулся я. - Устроят там дискотеку.

Тимка рассмеялся и закружился под песенку Винни-Пуха. Я, оставив в покое стеллаж, принялся за ревизию в шкафу. Одежды было немного и не только оттого, что большую часть Леся вывезла в Купчино – тряпки ее никогда не занимали. Я сгреб с полок пару теплых джемперов – вдруг в лечебнице плохо топят, несколько маек на случай, если там жарко, свернул спортивный костюм. Покосился на ящики с бельем, но лезть не стал – Воронцова должна забрать Лесины вещи у Натальи Владимировны, думаю, этого добра там хватает. Я поднялся на табурет, распахнул дверцы антресолей, оттуда, словно бабочка выпорхнул яркий шифоновый шарф – я его спрятал, когда Леся пропала, чтоб глаза не мозолил. Покрутил в руках, вздохнул и убрал обратно, я знаю, Лесе он дорог, но… Запри меня в психушку, я б этим шарфиком там удавился.

- Тимка пойдем в нашу комнату, - позвал я сына, когда расправился и со шкафом. – Продолжим там.

К Лесиным вещам я добавил несколько своих футболок, Леся постоянно таскала у меня их без спросу, что жутко бесило… хотелось подойти и сорвать. И не потому, что жалко. Ладно, пусть в больнице надевает вместо пижамы, надо только предупредить, чтоб не шастала в таком виде по коридору, чего врачей провоцировать. Представил ее в своей любимой футболке, серой в полоску, огромной, ей почти до колена… Вырез скособочился, чуть открыл одно плечо… Все перекур.

Только направился к балкону, в квартиру позвонили – мама приехала.

- Тимка, беги бабулю встречать, - крикнул по пути в прихожую.

Сын с радостными воплями побежал к двери. Поразительно, как быстро он привык к бабушкам, и Швецову полностью вспомнил, как родную, всего за пару ее визитов, и мою мать почти сразу принял. Но что еще удивительнее, и родители также скоро прониклись любовью к новоиспеченному внуку. Когда узнали о нем – чуть удар не хватил, а познакомились, и хором выдали: наш человек, вырастим!

Вот и сейчас мама переступила порог и растерялась: не схватить сразу подбежавшего с визгом внука и не прижать к груди – невозможно бесчувственно, взять в охапку, обнять – глупо из-за пропитавшейся влагой курки.

- Погоди-погоди, мой хороший, - запричитала она, спешно высвобождаясь из промокшей одежды.

Ей бы отдышаться - вся взмыленная, разрумянившаяся, темные волосы выбились из под берета, в одной руке зонт противно капает, в другой пакет чуть не рвется, на плече сумка-котомка, она в этом всем такая маленькая, тонкая, вот-вот сломается.

Я помог ей раздеться, отобрал мешок и поспешил спрятать его от любопытных Тимкиных глаз. Что в них и так понятно – всякая домашняя еда. Тысячу раз говорил, чтоб ничего не носила, нет, думает, я тут загибаюсь от пельменей. А я от них не загибаюсь, я их люблю, и какие попало, не беру, между прочим.

- Не убирай далеко, - остановила мать. – Я там Лесе твоей кой-чего собрала.

Это что-то новенькое – Лесе она объявила холодную войну еще в день их знакомства.

- «Прагу» постряпала.

Пра… Постря… Обрывки слов зависли в мозгу, как криво настроенные компьютерные программы. «Прагу» мама стряпала только в моем детстве и только на дни рождения, лет до тринадцати, потом я, видимо, повзрослел и шоколадный торт, разъезжавшийся от чрезмерности крема, пошло заменили на магазинную подделку. А тут Лесе!

- Все ж День рождения, - точно извиняясь, пояснила мать. – Что она не человек что ли? К тому же ты бы все равно через магазин поехал. А так время сэкономишь. Ну и домашнее, оно ж лучше. Фруктов еще вот купила.

Удивила, так удивила. Я думал, после того, как Леся написала мою мать в образе какой-то кикиморы, передав сдержанную бледность ее лица, гордость коренных петербурженок, лилово-зеленым, ясный взгляд зеленых глаз – зияющими черными, словно у зомби, дырами, а правильный нос – старушечьим крючком, спасти ее уже ничего не могло. Ан нет, отошла маменька. Я от неожиданности даже позабыл, куда я запрятал Тимкину кашу и как включить плиту.

- Поджиг включи в розетку, - покачала головой мать. - И беги ты уже, беги, я знаю, где, что лежит.

- Да не торопись, - услышал я уже из прихожей. - Будь внимательнее на дороге. За нас не волнуйся.

Через пару минут я был уже у машины, что так удачно накануне поставил прямо у парадной. Закинул сумки в багажник, быстро нырнул в салон – дождь и не думал заканчиваться. Включил двигатель, приоткрыл немного окошко, закурил, прислушался к ощущениям. Ничего. Только звук мотора да шелест воды, спокойный и ненавязчивый, чуть разбавленный мелкой дробью. И что предвещает нам этот дождь?

Запустил дворники - резинки сначала противно скрипнули по стеклу, но тут же настроились, забегали, разгоняя влагу, открыли обзор. Дорога тонула в серой жиже, по обочинам свесились с клумб почерневшие бархатцы, на газонах съежились полинявшие кусты шиповника. Ни они, ни скорчившаяся черемуха, ни озябшие липы, ни фасады старых рыжих домов с отпавшей лепниной не навели ни на какую мысль. Я тронулся, картинки замелькали, как кадры в плохом кино, не трогая и не волнуя.

Через полчаса я был на месте. Больница не случайно расположилась на угрюмом желто-буром Обводном – здесь каждый дом казался тюрьмой, даже церкви выглядели какими-то поруганными, а черные воды канала, отражавшие сие великолепие, лишь умножали ощущение тоски и безнадеги. У крыльца бывшего духовного училища, а ныне седьмой психбольницы, мрачного здания с позеленевшими кирпичными стенами и ржавыми решетками на окнах меня встретила целая делегация.

Воронцова притащила с собой Швецову, так раздражавшего в последнее время Петьку Красильникова, адвоката Биркина и шапочно знакомую мне журналистку Таню Синицину. И о чем Мария Петровна думала – разве всех пустят?

- Вот это компания! – поприветствовал я встречающих, выйдя из машины. – Что штурмом решили брать?