Дурдом. Часть I - Глава 8

Глава 8. О скромном обаянии питерских подворотен

С утра я, как всегда невыспавшийся и заранее уставший, ввалился на кухню. Жизнь в девятиметровом пространстве била ключом. В прямом смысле. Тимка, восседающий в своем кресле, бренчал связкой с брелоками по столику и требовал еды. Леся торопливо размешивала растворимую кукурузную бурду и щебетала с кем-то по телефону.

- В двенадцать мы будем у Оли, - тараторила она в трубку. - Заберем пакет с вещами, потом к тебе за лекарствами, хотя по пути, может, успеем к Ире, она обещала отдать детские дисконтные карты.

Она отключилась, обернулась ко мне и расплылась в улыбке:

- Поздравляю с Днем доброты!

О нет, он все-таки наступил! Я вздохнул и открыл холодильник. Его содержимое меня не порадовало – ничего готового к употреблению не нашел. Достал из морозилки пару каменных чебуреков, бросил на тарелку и поставил в микроволновку.

- Может, отменим, а? – обратился я к Лесе. – Старики перенесли прием, так может и папаша твой многодетный подождет еще с недельку?

- Но почему? – Леся надула губки бантиком.

Микроволновка затрещала, раздался хлопок – это я забыл снять пленку с пирожков.

- Добрых дел мастер сегодня злой, - нахмурился я на извлеченный из печки испорченный завтрак.

- Что ж, придется перекраивать расписание, - развела руками Леся. – Позвоню Пете, может, он найдет машину. На метро с таким количеством сумок я до Володи не доеду.

- Не надо Петьке, - остановил ее я. – У меня есть время хотя бы пельмени сварить?

- Конечно, - просияла Леся.

Она принялась кормить Тимку, а я, поставив на плиту кастрюлю с водой, ушел в душ.

День обещал быть насыщенным. Полдня мы будем колесить по всему юго-западу (надо отдать Лесе должное, больше она не договаривается о встречах на севере города) и забирать гуманитарную помощь. Когда багажник машины забьется пакетами с рубашками и платьицами, коробками с лекарствами и пачками подгузников под завязку, мы повезем все это добро очередному Лесиному протеже – Владимиру Куликову, отцу четверых детей от которого сбежала жена.

С Кариной Леся познакомилась на одном из мамских форумов. История матери-героини не могла не тронуть Лесиного сердца, и она начала операцию по вытаскиванию многодетной четы Куликовых из долгового кризиса. Леся развернула в соцсетях масштабную кампанию по сбору детских вещей и прочих полезностей. Помогала Леся нуждающейся семье и деньгами. Причем, своими - отдавала те, что присылала ей бабушка. В общем, бросилась спасать несчастных деток с таким рвением, на которое только способны, женщины навсегда лишенные счастья стать матерью.

Карина оставалась благодарной Лесе недолго. Долги в семье хоть и начали рассасываться, а проклятый быт и четверо разбойников и не думали выпускать несчастную женщину из тисков. Карина вдруг осознала, что мечтала совсем не об этом, отчего-то втемяшилось, что она еще молода, неотразима и дюже привлекательна для других, более достойных мужчин. И так некстати ей подвернулся какой-то юный Ален Делон, так выигрышно смотревшийся на фоне неудачника мужа с пузом и в трениках.

В общем, Карина сверкнула на прощанье своими татарскими раскосыми глазками и отчалила в новую жизнь. Детей с собой не взяла. Думаю, что она подобно Верке, вынашивает коварный план забрать кровиночек, когда «раскрутится». Сбежавшая мадам решила заняться бизнесом – хочет при помощи нелегально обналиченного материнского капитала открыть салон красоты. Это ничего, что последний раз она работала лет десять назад… поваром в заводской столовой…

Через час я был умыт, побрит и одет, желудок наполнен пельменями, легкие - никотином, голова – пустым ожиданием того, что когда-нибудь, может быть, мне повезет, и начнется нормальная жизнь. Леся собрала Тимку, и мы отправились творить добро.

С ночи все подмерзло и высохло. Шины грустно шуршали, словно тоскуя по слякоти, автощетки отдыхали от снега и мороси. Небо висело над городом непривычно чистым голубым покрывалом и казалось каким-то пустым. Из-за серых домов с черными пастями окон выглядывало низкое холодное солнце, будто мертвое. Но по питерским меркам погода стояла прекрасная. Леся сказала, что нас благословляет сама природа.

Часа за три мы объехали все адреса в Лесином списке и направились к отцу семейства на угрюмую Гончарную улицу.

- Как красиво и как хорошо, - блаженно пропела Леся, когда мы проезжали Невский. – Знаешь, я поймала себя на мысли, что мне очень уютно в машине. Тихо, тепло, не страшно, словно в своем маленьком мире, где никто не пихнет, не плюнет. Не стоит привыкать. Кто меня потом будет возить?

- Я тебя не выгоняю, - ответил я, полагая, что Леся намекает на предстоящий отъезд к Швецовой. – Эта мера вынужденная.

- Я не об этом, - Леся запнулась, отвлекшись на заскучавшего с книжкой Тимку. – Совсем не об этом. Когда-нибудь все закончится. Кто знает чем? Два года назад единственной моей альтернативой этого холодного неба были стены парадной на Чехова… Как давно… Точно и не со мной… Знала ли тогда, как повернется… И отца почти год не видела.

- Соскучилась, - усмехнулся я.

- Я все же надеялась, что мы сегодня встретимся. Почти поверила Елене. Ведь на четверг договаривались. А они затеяли очередную игру. Жаль. Ты меня расстроил вчерашним рассказом.

- Ну, извини

- Лесь, это правда, что он, - я замялся, - твой отец к тебе, ну… приста…

- Правда, - не дала мне закончить Леся.

- Мразь.

- Пороки от слабости и темноты в душе, - задумалась на секунду. - Саш, включи лучше музыку, - привычно переменилась она. - Не хорошо грустить в такой день.

Я на автомате нажал на кнопку, совсем забыв, что записано на флешке, и динамики взорвались женским голосом:

- Эту песню не задушишь, не убьешь!

Я сглотнул, Леся вздрогнула, и мне показалось, что подумала о том же, что и я. Быть может, тоже вспомнила про неутомимых июльских сверчков.

- Ты же не любишь Янку! – удивилась Леся.

- Терпеть не могу, - чересчур невозмутимо согласился я. – Тут «ГрОб» записан, эта композиция как общая с Летовым в альбом попала.

А динамики надрывались:

- На дороге я валялась, грязь слезами разбавляла,
Разорвали нову юбку да заткнули ею рот.
Славься, великий рабочий народ!

Даже машину занесло, я чуть не царапнул «Ауди» в правом ряду. Не выдержал и выключил магнитолу. Это уже чересчур. Еще не хватало, чтоб Леся вспомнила что-нибудь другое, далекое, и разрыдалась. Я даже хотел обернуться, чтоб убедиться, что она в порядке. Не смог. Всхлипов не услышал – уже хорошо.

На мое счастье на карте навигатора одним из лучей круговой развязки на площади Восстания нарисовалась Гончарная. Едва ли это луч света в темном царстве, мрачнее этой, я улиц в центре Питера еще не встречал. Узкая, грязная, она встретила нас как обычно дорожными рытвинами и забитым машинами подобием тротуара. Но я был рад, что доехали.

Нашего клиента я заприметил сразу, как повернул во двор. Вова стоял у парадной в шлепках и заношенном спортивном костюме, курил. Широкая грудь его при каждой затяжке поднималась, а на выдохе сдувалась и сползала к пивному брюху. На помятом рыхлом лице отчетливо читались следы приличного отходняка. Я подумал, что если злые тетки из органов опеки когда-нибудь до меня все же доедут, то я перенаправлю их сюда.

Леся освободила Тимку от ремней автокресла и вышла с ним из салона.

- Володенька, здравствуй дорогой, - проворковала она. – Где дети? Как сам? – посмотрела пристально. – Случилось что?

- С соседкой малые, - буркнул заросший Володенька, сплюнув окурок. – А я… Каринка, паскуда, позвонила вчера, избередила… это самое… душу-то, стерва… Ну я пивка тяпнул, прости Лесь, малеха совсем, и дети уж спали.

Леся сокрушенно покачала головой и скрылась в подъезде. А мы с Вовой принялись разгружать багажник.

- Бли-и-ин, сколько всего, я вам по гроб жизни обязан, - заговорил он, стараясь не дышать на меня перегаром. – Ты, Санек, извини, я немного не в форме. Чет заело все так.

Обвешавшись сумками, мы тоже зашли в парадную.

Вова жил в одном из домов, чей возраст перевалил за полтора века, в историческом центре, в пятнадцати минутах ходьбы от Гостинки. Но едва ли тут есть чему позавидовать. Вовин дом, не смотря на привлекательность своего расположения, совсем не из тех, где хозяева жизни предпочитают выкупать коммуналки, превращая их в шикарные апартаменты. Бывший доходный дом с квартирками-кладовками без удобств, построенный когда-то для самых невзыскательных арендаторов, абсолютно неликвиден для толстосумов. Сегодня тут гниет все, от стен до перекрытий, и понатыканные в тесных коридорчиках малогабаритных двушек и трешек санузлы лишь ускоряют этот процесс постоянными протечками. Дом давно нуждается в капремонте, но за счет бюджета его делать никто не будет, а проживающий здесь контингент совсем не платежеспособен.

Мы поднялись на последний пятый этаж и вошли в квартиру. Пакеты за отсутствием места в коридоре побросали на кухне. Вова пошел к соседке за детьми, а я плюхнулся в разваливающееся кресло, напротив пожелтевшего холодильника и начал осматриваться. Я уже бывал тут, но каждый раз жилище Куликовых производило на меня сильнейшее впечатление. А сегодня еще вспомнился поставленный мне Веркой диагноз. Полюбовавшись на пузырящийся линолеум и облупившуюся краску на стенах, я в который раз убедился, что в жизни все относительно. Даже бесперспективность.

Лесю ни обстановка, ни полная антисанитария ничуть не смущала, она разобрала Тимкину сумку и бодро принялась готовить кашу.

- А Тимка то где? – опомнился я.

- В большой комнате, - махнула рукой за стенку Леся.

«Большая», от силы пятнадцатиметровая, комната являла такое же унылое зрелище, что и кухня – обои исчерканы и местами ободраны, потолок в желтых разводах. У окна стоял стол со вздувшимся шпоном, в углу – скособоченная тумба с телевизором, вдоль одной стены – самодельные стеллажи с игрушками и книгами, к другой примыкали две двухъярусные кровати. На одной копошился Тимка. В руках он удивленно вертел допотопную неваляшку, какими, наверное, играла еще моя бабушка.

- Ниче, встанем на ноги. Замучу тут ремонт, - услышал я сзади Вовин голос.

Обернулся, увидел его стоящего в проеме. На руках он держал младшую дочь, девочку-двухлетку с глазами заблудившегося олененка. Другие дети, все мальчики, старшему из которых вроде бы исполнилось девять, вовсю носились по квартире с дикими индейскими воплями. Странные создания – дети… Умудряются бегать, даже там, где и развернуться-то негде.

- Да, Ленок, - потрепал спутанные светлые волосы дочери Вова. – Такого тут наворотим, э-эх. Вот только встанем на ноги. Встанем обязательно, - повторил он, словно мантру.

Выкатившиеся из-под кровати коричневые пластиковые бутылки явно не разделяли оптимизма хозяина.

- Тяпнул вчерась немного, - понурил голову Вова. – Каринка, курва, уже маткапитал начала дербанить. Купила в Псковщине развалюху на сертификат. Сараю тому цена – бутылка паленой водки, а инспектора в росреестре не моргнули даже, заверили сделку. Поди, тоже своего не упустили, получили от Карьки на лапу. Теперь она с деньжищами, важная, хорохорится. Промотают с хахалем все, потом он ее выпнет под зад коленкой. Урод! Да и хрен с ними. Мы и без нее… Я заработаю.

Это вряд ли. С работы Володю поперли после первого же больничного. Формально с Кировского завода его турнули за несоответствие должности. Начальство вдруг вспомнило, что у него не то образование и не та квалификация. Уволили Вову аккурат за неделю до принятия закона, запрещающего сокращать многодетных отцов. Он стал халтурить на дому. Брался за литье гипсовой плитки. Оказалось тяжело, пыльно и небезопасно. Его сорванцы расколотили половину первой же партии. Занялся сборкой авторучек, но дети стали растаскивать детали. Теперь трудится на компьютере над расшифровкой аудиозаписей.

В комнату вошла Леся.

- Пошли, Тимочка, кушать, - подхватила она ребенка.

У двери остановилась и обратилась уже к Вове:

- Сейчас Тиму покормлю и твоим что-нибудь сготовлю. Я продуктов из дома прихватила на всякий случай.

Из нашего дома помимо всяких сладостей к чаю она прихватила около трех килограмм картошки, литр молока и килограмма два фарша, который, как я теперь понимаю, Леся купила специально для этого случая. Управившись с Тимкой, она взялась лепить котлеты. Я заранее посочувствовал Вове и его и без того не избалованным нормальной едой детям, но напрасно! Леся приготовила довольно сносное пюре и нажарила три сковородки ароматных котлет. Я заметил, на людях у Леси все, за что бы она ни бралась, получается лучше, чем обычно.

На моей кухне она готовит обыкновенно всякую отраву. Исключение случилось лишь раз, да и то подтвердило правило. Когда в гости приехали мои родители, Леся сварганила чудесный печеночный торт. Впрочем, хорошее о себе впечатление она испортила в тот же вечер. Она зачем-то принялась за столом читать стихи, да еще выбрала какую-то похабщину (даже я не ожидал), потом взялась написать портрет моей матери. Мама ее художественной задумки не оценила.

- Лесь, ты просто волшебница, - нахваливал котлеты Вова. – Даже не знаю, как бы я без тебя, в смысле мы, - он обвел взглядом свою ораву, - Не думал, что так бывает. Теперь мы просто обязаны из этой задницы выкарабкаться. И выкарабкаемся, гадом буду.

В волчьих глазках его пацанят промелькнуло слабое подобие надежды, младшая Леночка впервые при мне улыбнулась.

Поужинав, мы засобирались домой. Леся обсудила с Вовой дальнейший план действий, расспросила о нуждах, договорилась о следующей встрече.

- Чуть не забыла, - остановилась она в дверях. – Я познакомилась с одной женщиной. Она живет где-то рядом, на Марата вроде. Ей тридцать пять, у нее ни семьи, ни детей, и, как мне показалось, она не очень счастлива.

- Сосватать хочешь? – ухмыльнулся Вова.

- Нет-нет, просто… я рассказала твою историю. Она сказала, любит детей и может помочь с ними иногда… Если что… Если я вдруг пропаду, исчезну…. Ты позвони ей, - она протянула бумажку с номером. – Знаешь, в последнее время у меня какое-то нехорошее чувство.

- Лесь, какие проблемы? - Вова ударил себя в грудь. - Скажи, я за тебя любого в пыль.

- Нет-нет, - замотала головой Леся. – Глупости. Не обращай внимания.

Мы попрощались и пошли вниз. Минуя темную лестницу, выплыли в зябкие сумерки. В окна и по козырькам парадных стучал снежный бисер – распогодилось. И не удивительно – доброе дело сделано, природа взяла свое.

- Ты не веришь в него? - спросила Леся уже в машине. – Не веришь в Володю?

- Не верю, - честно признался я.

- Зря, - вздохнула Леся. - Всегда надо верить. Володя хороший. И у него все получится.

Я промолчал. На душе было муторно. Почему жизнь так паршиво устроена? Ведь и дураку понятно, чем закончится вся эта история. Карина вернется к Володе без денег, зато с поджатым хвостом. Не сразу, потыкается-помыкается, дождется, словом, когда Вова дойдет до кондиции. Когда опуститься до уровня – три полторашки за вечер. И работу нормальную он, само собой, не найдет. Ремонт не сделает. Да и весь их дом, пожалуй, вообще снесут, а их выселят по программе реновации в какие-нибудь нью-хрущи в Шушарах. Нет перспектив. Нет.

- Саш, не думай так, - успокоила меня Леся. – Вся эта депрессия – только внешняя сторона. Главное – отношение к ситуации. Все хорошо у них будет. Знаешь, в их жизни будет много солнца. Я его даже вижу, - Леся опустила ресницы. – Солнце… Такое, мягкое, ласковое, таящее, словно карамель в конфете, в синей-синей воде… Это море… я слышу его колыбельную.... несмелый рокот. Эта вода – спасение!

Вода – Лесин бзик. Ведь над водой витал, и как уверяет Леся, и поныне витает Дух Божий. Вода хранит Духа Божьего отражение, силу, любовь… Говорить с неослабевающим пафосом о воде Леся может часами.

- И включи, пожалуйста, музыку, - прервала пророчество Леся. - Если можно ту самую. Янку.

Я включил, и динамики зашипели скверной записью девяностых:

- Hе догонишь - не поймаешь, не догнал - не воровали,
Без труда не выбьешь зубы, не продашь, не надерешь...
Эту песню не задушишь, не убьешь!