Дурдом. Часть I - Глава 5

Глава 5. О несанкционированных художествах в царстве фонтанов

Я очень надеялся, что дожди затянутся, мечтал даже об урагане, но в воскресенье, по закону подлости, город залило солнцем. Оно вознеслось победно над питерскими шпилями, все высушило и все отогрело. Домики, что видны в мои окна, скинув серую пелену пасмурности, обрели вновь родные цвета: зеленые, голубые, желтые, крыши их вызывающе заблестели, ели на огородах расправились, распушились. И я приуныл, потому что у нас в конце недели пленэр, День искусств, как называет его Леся.

Леся светилась. Щебетала что-то про знаки, про мудрость природы, про переполняющее вдохновение. Меня же утро не вдохновляло ничуть, как не вдохновляла приготовленная Лесей яичница-размазня. Вдобавок кончился кофе, пришлось травиться растворимым и заедать эту гадость черствым батоном с маком. Тимка крутился под ногами, протягивал руки к булке. Я отламывал и давал ему чуть-чуть, пока Леся не видела.

Спать хотелось неимоверно. Полночи домучивал в полутьме модуль, под утро сел за бумаги Воронцовой. Матерясь и проклиная пенсионерку-активистку, таки прошерстил встречающиеся в ксерокопиях фамилии, даже взломал несколько страниц – пришлось себя заставить, как не противно мне было этим заниматься. Ведь в конечном счете, Лесины проблемы все равно станут моими. Не случайно уже и в мой адрес стали сыпаться угрозы.

А Леся светилась. Она ни о чем не знала: ни о том, что ее отец в Питере, ни об уголовном деле Воронцовой. Леся сияла и что-то напевала себе под нос. И потому горами на столах стояла немытая посуда, а на полу валялись обертки от конфет и кексов.

- Ты можешь не ходить со мной, - проворковала Леся. – Со мной ничего не случится.

Я уже не пошел в прошлый раз. И с Лесей ничего не случилось. Просто заплутала, на заброшенном кладбище, через которое пробиралась к Финскому, и познакомилась с бедным и очень нуждающимся писателем. Писателя, судя по Лесиным описаниям, в типе с оплывшей физией, фингалом под глазом и с металлоискателем в руке определить было трудно. Но Леся смогла. Она же не смотрит на внешность, сразу в душу глядит. Живой классик рассказал ей про свою непростую жизнь, заедаемую «Дошираком», и злых капиталистов, душащих искусство на корню. Поведал, что мировая слава почти коснулась его ласковою ладонью, осталось только напечататься… за свой счет, всего за каких-то тридцать тысяч рублей. Тридцати у Леси не оказалось, а вот десять отдала не задумываясь. А потом позвонила мне и отменила поездку за кухонным комбайном, о котором давно мечтала.

- Денег с собой брать не буду, - попыталась развеять мои сомнения Леся. – А вот Тимку могу взять.

Представил Лесю на берегу залива с этюдником и Тимкой, неубедительная вышла картина. Вот она ушла вся в свою мазню, забыла обо всем, а Тимка побежал за вороной, пернатая от него сиганула на огромные, разбросанные там везде острые глыбы, Тимка запрыгнул на камень и… Или, допустим, волна. Набегает с шумом на песок, Тимка звенит смехом и тоже хочет набежать на пенную воду, разбегается, размахивает руками…

- Ну, могу и оставить ребенка, – пожала плечами Леся. – Поспите вдвоем, отдохнете.

Как же! Отдохнешь с ним. Он сначала, играясь, зароется в подушку, даже хрюкнет, имитируя храп, полежит две минуты, а потом полезет мне пальцами в глаза, уши и нос, станет дергать за волосы и смеяться.

- Поехали, - обреченно выдавил я.

Мы быстро собрались и выдвинулись. Уже в машине я с надеждой предложил поменять хотя бы место для Лесиных художеств. Ведь в Петергофе столько находок. Но Леся была непреклонна. Она отвергла дикую, забытую богом и реставраторами Сергиевку с умирающей усадьбой, полудикими парковыми тропами и перекинутыми через ручьи горбатыми мостиками. Она скривилась, услышав о живописном выпасе коров в Анино, что пляшет низинами и холмами, из-за которых игриво выглядывают маковки церквей. Она забраковала непричесанную Александрию с ее печальной Капеллой и позеленевшими львами, и отрезала, как приговор – в Нижний парк, к Монплезиру и Китайскому зонтику.

Зонтик, видите ли, напоминал ей о детстве. Когда ей было не то три, не то пять, и она с мамой жила в Питере у дяди Миши, того самого незадачливого математика-шулера, они часто ходили сюда гулять. И каждый раз Леся пыталась разгадать секрет зонтика, одного из шутейных фонтанов, но никогда ей это не удавалось – только обливалась с ног до головы.

Монплезир бередил больную Лесину душу воспоминаниями о несчастной московской любви. Бездарный Малевич, что бросил Лесю в депрессии, назвал таким приторным имечком свою маленькую галерею на задворках столицы. Но едва ли Лесе стоит нарезать круги вокруг Дворца удовольствий, чтобы разбудить в памяти образ этого гада. Он и без того в последнее время стал о себе часто напоминать. Повадился писать Лесе электронные письма с деловыми предложениями. Обещает помочь продать ее двушку по подложным бумагам без ведома папаши. А чтоб все получилось, уверяет, нужно прежде оформить дарственную на него самого. То ли он совсем дурак, то ли правовая безграмотность – результат острой нужды погасить хотя бы проценты по кредиту за «Монплезир» по-московски.

Вот и сейчас, стоило только нам добраться до парка, Леся сразу направилась к любимому дворцу Петра Первого. Мы с Тимкой до самого Монплезира не пошли, я уселся на скамейке в сотне метров от парадного входа. Сын закружился вокруг канавки, опоясывающей чашу уснувшего на зиму фонтана. Леся скрылась, потом мелькнула вновь, обошла так дворец пару раз, выискивая подходящее место, и вернулась к нам.

- Здесь самый удачный ракурс, - объяснила она, разбирая этюдник. – Отсюда крыша у дворца похожа на пагоду, а персиковый цвет фасада здорово оттеняют разлапистые ели.

Я усмехнулся, ничего красивого здесь не находил. Стриженые кусты, подтянутые в шеренгах клены и четкие, будто выправленные по команде, прямые дорожки не рождали в душе ничего прекрасного. А крыши и козырьки над окнами блестели так, будто их ночью бойко отдраила рота солдат – сразу вспомнились два бездарно выброшенных из жизни года. Я люблю природу: реки, озера, поля, холмы, горы. Особенно горы… Особенно те, на которых еще не бывал. А здесь… Здесь природы нет – цари о том позаботились. Леся же стояла завороженная, и глаза ее становились влажными – в памяти разворачивалась засмотренная до дыр мелодрама.

- Знаешь, а Толику тоже не нравились мои стихи, - зачем-то сказала Леся, водя карандашом по бумаге.

- Удивительно, уж он, напрочь лишенный хоть какого-то вкуса, мог и не заметить, что они плохие, - съязвил я в ответ.

Художником Толик был бездарным настолько, что его долго не принимало даже всякое предприимчивое отрепье, что в отсутствие таланта потчует народ эпатажными выходками. Но Толик был напорист, как танк, и все же привязался к одному из столичных идеологов современного искусства, устраивающего адские биеналле на складах бывшего Винзавода. Толик быстро научился мешать лики Богородицы с логотипами «Пепси» и писать храмовые ансамбли жидкими экскрементами.

- Говорил-говорил, что плохие, а потом взял и посвятил мои к нему стихи своей невесте. Представляешь, процитировал их на ее странице «В Контакте».

И улыбнулась, то ли радуясь признанию своего творчества, то ли умиляясь этой чудной выходке. Я промолчал.

- Наверное, хочешь спросить, люблю ли я его?

Я не хотел. И так понятно. Конечно, любит. Но не абсолютно, а так… как общечеловека. Как меня, Воронцову или случайного прохожего. По-христиански, по-буддистски, по-толстовски. Я поначалу восторгался, потом, когда магия рассеялась, думал, прикидывается. Мало я что ли повидал просветленных, что космически спокойны, но заводятся от капания воды в кране, что любят весь мир в медитации, но готовы убить того, кто нарушил их транс случайным шорохом. Но у Леси все по-настоящему. У нее это диагноз.

- Настоящий творец растворяется в сотворенном, - Леся отринула от планшета, охватывая работу панорамным взглядом.

К чему она это ляпнула? Объяснила свой очередной шедевр? Я посмотрел на пейзаж - да уж растворилась по самое не могу. Все смешалось: кони, люди, окна, крыши, тропинки, еловые лапы. Каша.

Леся результатом осталась довольна, запрокинула голову, зажмурилась и с придыханием прошептала:

- Часть меня в ворсинках тонкой кисти,
Что в руках художника дождя.
Есть меня немного и в лучах
Отгоревшего октябрьского солнца,
Пара капель, заточенных в берегах
Финских вод, - я и в залива волнах.

- А, осень накрывает медным тазом, - передразнил ее я и, пожалуй, переборщил.

Своё любимое стихотворение: «Осень накрывает пьяным небом», - она читала мне раза четыре. Длинющее и пустое, как и все остальные Лесины опусы.

А она даже бровью не повела. Пропустила великодушно мимо ушей. И рука у нее не дрогнула, уверенно положила на бумагу чистую синюю краску. Размахнулась кистью, точно саблей, взяла и все небо написала одной полосой. Четкой, сочной и бессмысленной.

- Во многих учениях отвергается Бог-творец. Например, в буддизме. Почему? Ты знаешь?

Я молчал, ответ ее вряд ли интересовал. Чего распинаться? Посмотрел на часы, потом на копающегося в гальках Тимку, прикинул, что сын выдержит, пожалуй, еще не более получаса.

- Никогда не понимала, - Леся переколола пейзаж на крышку этюдника, чтоб просох, и прикрепила на рабочую сторону чистый лист. - Кто-то ровняет созидающую силу с якобы личным Богом. Смешно. Читала как-то об одном семинаре по Достоевскому. Куча ученых бились над загадкой, за какими персонажами скрывается автор, и где в повествовательной речи писатель, а где косвенные размышления его героев. Ну не дураки ли? Истинный творец всегда, везде и во всем.

Мне захотелось ответить шуткой. Но безобидные на ум не пришли, и я успокоил себя тем, что Лесе хорошо и самой с собою. Заметил, что завсегдатаи психбольниц часто неравнодушны к Федору великому нашему Михайловичу. У меня был один такой знакомый – скульптор, непризнанный и безумный. Постоянно залетал в питерские скворечники с белой горячкой. Так вот, он якобы не мог творить, пока не подзарядится главами из «Идиота». Однажды любимую книжку он не нашел, оказалось, подружка-собутыльница все собрание классика снесла в «Букинист». Аргумент, что именно благодаря великому писателю, ваятель и опохмелился, не прокатил. Знакомый мой в отчаянии расколотил всех своих Галатей. Вот и у Леси, хоть она еще и не безнадежна – транквилизаторская химия в ее организме не достигла критической отметки, - бзик на Достоевском.

- Просто Достоевский ближе всех приблизился к природе безумия.

Опять прочла мысли. Не в первый раз, а не могу привыкнуть. Умом понимаю, что совпадение, а как-то муторно становится. Тьфу, зараза.

- Безумия не клинического, - продолжила, как ни в чем не бывало. - Но сакрального, тайного, божественного. Безумия, не как болезни, а как порога, разделяющего два мира – тонкий и ваш.

«Ваш» выделила, произнесла с нотами снисхождения, сожаления и бессилия. Дескать, никак до вас ущербных не достучаться. Наворотила. Как обычно.

- А Пете мои стихи нравятся, - Леся вновь замахала кистью, на этот раз небрежно, устало. – Кстати, что-то давно он к нам не заходил.

- Я послал его просто, - спокойно ответил я. – Достал меня со своими сайтами, все звонит и спрашивает-спрашивает. Нашел консультанта. И в гости набивался с ноутом. А у меня работа стоит, некогда мне задарма ламеров обучать.

- Это ты напрасно, - разволновалась Леся, отчего кисть загуляла, будто сама по себе. – Нельзя так. Он же не для себя этими сайтами занялся. И дело даже не в том, что он мне помочь хочет со сбором подписей. Просто нельзя так. Надо мягче, тактичнее.

- Я его тактично послал.

- Все равно, - закачала головой Леся. – С компьютером он бы тебя отвлек не сильно. Ему, может, не столько к тебе надо, сколько ко мне.
Взгляд ее наполнился голубым легкомыслием, в полуулыбке мелькнуло кокетство. Я изумленно уставился в распахнутые навстречу глаза, и что-то такое трепыхнулось внутри, отчего захотелось послать Петьку еще дальше, совсем уже далеко. Чтоб отвлечься, я вновь покосился на планшет, и смятение усилилось – на фанере красовался довольно приличный пейзаж с ясными контурами, с удивительно верно переданной палитрой, с перспективой, с холодным светом и теплыми мягкими тенями.

- А ты думал, я только бумагу мараю? – нахмурилась Леся. – Я художку окончила, могу и натюрморты классические, и пейзажи правильные пачками выдавать, да хоть портреты. Не хочу только. Не интересно. И в мазне моей, как ты говоришь, нет ни ничего от неумения или эпатажа. И конъюнктуры нет, я ведь о выставках не помышляю. Мое творчество - это свобода и ничего больше, реализация права быть собой, делать то, к чему лежит душа. Казалось, и в тебе этой свободы хватает… Но ты бы меня понимал тогда, а ты…

Ответить мне было нечем, я мог это только перекурить. Щелкнул нервно зажигалкой, затянулся жадно, как будто впрок.

- На сегодня сеанс окончен, пора домой, - распорядилась Леся, сняла этюд с планшета и разорвала, обрывки аккуратно сложила в папку.

Одурманенный дымом мой мозг совсем отказался понимать, что происходит, и родил только один идиотский вопрос:

- Почему? – прохрипел я, сам не ведая, о чем спросил.

Волновала ли меня судьба хорошего этюда? Тревожили ли внезапные перемены в Лесе? Перемены, которые должны были быть закономерными и привычными, но таковыми на этот раз не являлись. Пытался ли понять, почему так весело захлопал в ладоши Тимка? Хотел ли я знать, отчего так громко затрещали сороки и зашелестели сосны?

- Почему? - повторил я, не представляя, что хотел бы услышать.

Леся клацнула замочком этюдника, посмотрела на меня пристально, потом тряхнула своими соломенными волосами и негромко прочла:

- Ведь твой дом как могила, как каменный склеп,
Потому что ты глух, потому что ты слеп,
И в глазах твоих видно лишь зимнюю ночь,
Это страх подворотен, где я иду прочь.