Дурдом. Часть I - Глава 4

Глава 4. Приправленная православными частушками

Место для парковки искал минут пятнадцать, можно сказать, повезло, в центре с этим делом – беда. Поставил машину в двух домах от дома Воронцовой. Подхватил спящего Тимку и поплелся по тихой печали вдоль вымаранных вечной питерской моросью некогда красивых зданий с лепниной и пузатыми балкончиками.

Свернул в арку, скрипнул ржавой кованой калиткой и попал из серого города в Дисней Лэнд. В глазах запестрело, стены дома навалились на меня ядовито-яркими мультяшными монстрами – зловеще оскалившимся Гуффи и Микки-Маусом с безумным взглядом. Я попал во «Двор чудес». Изображенные на торцевой стене чудищ из американских мультфильмов гостеприимно встретили правилом трех «Не пи…».

Первое «Не пи…» иллюстрировала перечеркнутая бутылка. Это означало, что любителям горячительных здесь не рады. Второе «Не пи…» украшало уменьшенное изображение брюссельского бронзового мальчика. Поскольку в других дворах я таких значков не видел, сделал вывод, что там справлять нужду не возбраняется. У третьего «Не пи…» красовался зачеркнутый матюкальник… «Оставь надежду всяк сюда входящий поговорить на самом русском языке», - сочинилось в голове в ответ на ограничения. Присвистнул, похвалил себя за бодрость духа, но тут же скис. Моя лирика явно проигрывала автору гимна «Двора чудес». Стихи были начертаны красным на отдельном стенде:

- Ты – житель Северной Столицы, а не хам! 
Твой Петербургский дворик – это храм! 
Ты – петербуржец, а не обыватель убогий! 
Так не держись коммунальных психологий! 

Сильно, черт побери. Пронзительно! Между прочим, родил сие не какой-нибудь безвестный Вася, а депутат питерской думы Всеволод Волков, проживающий в одном с Воронцовой доме. Точнее дурдоме. Помимо Марии Петровны и слуги народа здесь хватало и других чокнутых.

Взять хотя бы Лесиного отчима, бывшего преподавателя матанализа в СПбГУ, а ныне шулера в бегах. Он всю жизнь придумывал код удачи, а когда придумал, решил проверить формулу на игре в покер. Однажды, говорят, выбрал для карточной забавы не ту компанию. Или не та компания выбрала его. В общем, связался с каталами, те взяли его в оборот, во что-то втянули, и понеслось. Когда Леся пожаловала без предупреждения к нему в гости, в квартире проживала лишь его новая пассия Зинка-Аскаридка. Встретила она московскую беженку отнюдь не ласково, клацнула золотыми зубами, шикнула и отправила восвояси. Потом, правда, сжалилась, приютила, но после первой же лихой пьянки Аскариды Леся сбежала сама.

Я проскочил двор с его глазоломными художествами и нырнул в парадную, стараясь не скрипеть дверью, чтобы не разбудить Тимку. В подъезде меня атаковали те же хвостатые и ушастые страшилища, готовые вот-вот сойти со стен. Под потолком раскачивались под с жутким писком кашпо с жухлыми папоротниками. Я миновал три этажа и уперся в дверь квартиры Воронцовых. Дверь оказалась не заперта и, как пишут в плохих детективах, поскрипывала на сквозняке. Я остановился в сомнении, глядя на безмятежно улыбающегося во сне Тимку, решил спуститься обратно, но вместо этого отчего-то толкнул ногой железяку и быстро вошел.

- Саша, это ты пришел? - послышался голос живой и, вроде бы, невредимой Воронцовой. - Проходи, я сейчас.

- Мяу, - приветствовал вместо хозяйки Швеллер.

Тонкий металлический профиль жирный котяра напоминал собой мало, но по рассказам Воронцовых, в момент появления в доме животное было до неприличия худым и ободранным. Обычно таких обзывают велосипедами или досками. Но только не профессоры кафедры технической механики. Сначала почтенный седобородый супруг Марии Петровны хотел наречь зверюгу эпюрой, но решил, что французское звучание не вяжется с наглым взглядом хвостатого. Но и таким именем хвостатый не по-человечески горд, он считает, что в отсутствие хозяина в доме за главного остается он и он же встречает и провожает гостей, когда профессор в командировках или на семинарах.

Разуться, держа на руках Тимку, не вышло. Я потерял равновесие, и нога угодила прямо на распушенный хвост Швеллера, тот взвизгнул, точно кабан на заклании, и, конечно, разбудил сына. Тимка, обнаружив себя в чужом доме, тоже заверещал как на пожаре и принялся судорожно размахивать руками.

На помощь выбежала Воронцова. Заохала, запричитала, забрала ребенка на руки, успокоила и стала раздевать. Он ее как-то сразу принял, заулыбался. То ли Тимку подкупили в Марье Петровне добрые морщинки в уголках рта, то ли какой-то особенный теплый взгляд.

- Ты, Саш, раздевайся, мой руки и проходи в гостиную, - распорядилась она. - Налево по коридору. Там пирожки и Гусевы.

Меня передернуло, фамилию Гусев носил отец Леси.

- Только после вас, - закашлялся я.

- Чего их бояться, они сами трясутся, - сказала Воронцова так громко, чтоб гости непременно услышали. – Только строят из себя.

Хихикнула, но все же не оставила меня и проводила. А пока шли по широкому, но чудовищно захламленному коридору, успела шепнуть, что Леси нет и не будет, предупредила, чтоб не болтал – где она, никто из нас якобы не знает. Потом мы вошли в огромную, гордость дореволюционных планировок, залитую солнцем комнату. Мария Петрова жестом усадила меня в кресло перед кованым журнальным столиком и взглядом указала на сидящую на старом и продавленном диване парочку. Лица их мне были хорошо знакомы.

- Вот он - звонарь всея Руси! – не скрывая брезгливости представила она вальяжно рассевшегося на подушках долговязого мужика в косоворотке с фольклорным орнаментом.

Если верить биографии, которую написал сам Гусев и сам же растиражировал во всех существующих ныне русскоязычных социальных сетях, то звонарем он заделался сразу, как ушел в восьмидесятых с ВИЛСа. Именно, работая в институте легких сплавов на отливе колоколов, Гусев впервые ощутил в сердце животворящий звон, и неведомый голос позвал его в Храм Господень. В новой жизни Гусев действительно поимел счастье пару раз понажимать на педали от колоколов первого яруса в Храме Христа Спасителя. Этим достижением Гусев дюже кичится в своих «резюме», хотя давно не имеет никакого отношения к главной святыне страны.

- Не звонарь, - возмутился Гусев, слегка подпрыгнув, - Руководитель художественного ансамбля…

- Святогнилие! – торжественно продолжила Мария Петровна.

- Светомилие, - поправила сидящая рядом с Гусевым женщина с фарфоровой улыбкой.
Она выглядела моложе своего спутника лет на тридцать. Холеная, выглаженная и надушенная она была похожа на секретаршу, повышенную боссом до первого зама законной жены. Типичная офисная блондинка без комплексов и претензий.

- А это его благословенная Елена Марковна, - также искусственно расплылась в ответ Воронцова. – Вдохновительница и соучастница.

Та скользнула по нам пренебрежительным взглядом, и, решив, что мы не достойны и оного, принялась рассматривать расписные словно матрешки ногти.

- Ладно, вы знакомьтесь, а я пойду с Тимочкой поищу чего-нибудь вкусненького.
Сказала и ушла.

- Николай Степанович, - православный фольклорист протянул руку.

Я не принципиален и чужд показушных церемоний, но руку пожать отказался - ладонь Гусева на свету неприятно поблескивала.

- А вы, вероятно Александр Китов? – сощурился Гусев. – Новый Лесин защитничек? И как вам сия благородная роль? Не устали? Мы слышали, вы еще и отцом недавно стали? Тяжело, верно?

Он довольно прицокнул, точно думал, что его осведомленность собьет меня с толку. Тоже мне Пинкертон. Я уже давно ничему не удивляюсь. Что-то кому-то могла сболтнуть Леся, или Воронцова. Они те еще конспираторши. Что-то можно найти в Интернете, я-то хорошо про это знаю. Я больше и не свечусь в сети ни фамилией, ни фотографиями, но у поисковиков хорошая память.

- А вы, значит тот самый Гусев, что посвящает студенткам пошлые шуточки? – также подло поддел его я. – Елена Марковна разделяет ваши забавы?

Блондинка чуть оживилась, я не мог ее разочаровать:

- Ох, свят-свят-свят, ухватить б тебя за зад! – разухабисто затянул я. - Аллочка Перова, как же мне хреново…
Перова, судя по изученным мной страницам в соцсетях, была близкой подругой сожительницы Гусева.

Фарфоровая корка на лице Елены треснула, и щеки залились розовым.

- Леночка, не слушай, - стал выгораживать себя Гусев. – Это он сам сочинил. Какая мерзость! И Аллочку специально приплел, бесовское отродье, вскрыл наши с тобой контакты в сети. Я же предупреждал, он этот как его, хакер.

«Хакер, - я усмехнулся и скис, будто попробовал слово на вкус. – Так вот кто я - прыщавый очкарик, ломающий чужие страницы. Смешно». Ни угрей, ни очков у меня нет, но ощущения такие, будто скоро появятся. Не доведет до добра тесное общение с Лесей и Воронцовой. В чужой почте начал ковыряться. И почти успокоил себя, что сия мера вынужденная.

А так безобидно все начиналось. Весной, после встречи с Петькой, стал иногда захаживать к Воронцовым. Точнее к Лесе. Мне было, черт возьми, интересно пообщаться с ней, такой странной и непонятной. Раз в неделю или две, это не то чтобы не напрягало, наоборот раскрашивало серые будни. Но меня сгубила одна опрометчивая фраза.

Однажды я не застал Лесю у Воронцовых. А Мария Петровна встретила меня скорбной миной, ругалась на Лесиного папашу, говорила, что он таки упек ее в лечебницу, тотчас успокаивала, что она ее уже почти вытащила, но ума не приложит, где теперь прятать от непрошенных санитаров. Я легкомысленно предложил свою жилплощадь. Мыслями и душой я был уже на Приполярном Урале, куда собирался на полтора месяца, и оказался совсем не против того, чтобы хорошая девушка присмотрела за хозяйством. Так до сих пор и смотрит. У Воронцовых сейчас жить якобы опасно, хотя я знаю, Марья Петровна просто не может договориться с мужем. С отъездом Леси он облегченно вздохнул.

- Обменялись любезностями? – в комнату вернулись Воронцова с Тимкой. – Вот и славно. А теперь я с позволения введу Александра в курс дела. Господин Гусев пришел ко мне торговаться.

- Ну, это вы хватили, - перебил ее тот.

- Он уже и в милицию на меня жалуется, обвинил в том, что я де похитила его дочь и незаконно удерживаю. – Мария Петровна, передав мне Тимку, жующего печенье, взяла с комода какие-то бумаги. – Послушай, Саша, насладись, мне оперативники документы скопировали.

Она подошла ближе к окну, приняла театральную позу, одну руку положила на пояс джинсов, другую, с бумагами, вытянула перед собой и принялась цитировать:

- Совершенно очевидно, - пишет наш дорогой Николай Степанович, - что моя дочь стала заложницей двухкомнатной квартиры. И ведь не врет, гаденыш! – Мария Петровна рубанула бумагами, как мечом, в сторону Гусева. - Только к охотникам за метрами он причисляет меня и Лесину бабушку. Ей в восемьдесят пять больше заняться нечем! Да она и не может уже ничего.

Это неправда, что бабушка ничего не может. Она смогла наломать много дров. Не она, мы б тут и не сидели. Именно эта богобоязненная старушка впервые отправила Лесю подлечиться. Хотела, естественно, как лучше. У Леси не получалось справиться с тяжелой депрессией, накрывшей после смерти матери и разрыва с женихом, начинающим московским художником. Именно бабуля разыскала в огромной Москве Гусева, отказавшегося от Леси, когда той не было и года. О чем думал этот божий одуванчик, мне непонятно. Видимо, надеялась, что люди меняются. А потом, когда поняла, что все ж не меняются, да еще увидела, как уплывает квартира внучки, объявила тестю войну.

- Давайте, не будем ломать комедию, - прервал пламенную речь Воронцовой Гусев. – Леся больна и нуждается в хорошем лечении. А вместо этого она скитается в чужом городе по дворам и лачугам. Вашему благодаря потворству. А я, ее законный представитель, не могу.

- Никакой ты к черту не представитель! – закричала Мария Петровна. – Опекунства тебя лишили. Заявлением теперь можешь подтереться, его и рассматривать не будут. Ты никто!

- Я попросила бы, - привстала с дивана Елена.

- Не суетись, Леночка, - спокойно произнес Гусев. – Мария Петровна просто волнуется, бывает. И у нее устаревшие сведения. В правах меня восстановили. А вот вы ей и в самом деле…

Договорить он не смог, осекся под уничижительным взглядом Воронцовой. Она вспыхнула, надула щеки и уже собралась выпалить все, что думает про него, ее сладко пахнущую любовницу, про взяточников в опекунском совете и комсомольских проституток в думе, принимающих идиотские законы, но выдохнула и еле слышно сказала:

- Пошли вон из моего дома.

Гости будто только этого и ждали, улыбнулись, точно им пожелали счастливого пути, и, встав, направились к выходу. Елена сразу скрылась в прихожей, а Гусев обернулся у самой двери и обратился уже ко мне:

- Молодой человек, хоть вы-то будьте благоразумны. Мария Петровна женщина горячая и, кажется, тоже несколько не в себе, не отдает отчета, что вмешательство в чужую жизнь есть преступление. Но вы… Вот сына вы, - он кивнул на Тимку, - кажется, совсем недавно обрели, да? Не хотите его вновь потерять? Слышали о ювенальной юстиции? Знаете, есть такие тети из кабинетов, что по домам ходят и проверят, как дети растут, соответствуют ли условия. У вас соответствуют? Мать бросила, отец фактически безработный, да еще живет с сумасшедшей. Подумайте.

- Пошел вон, - повторила Воронцова.

Гусев ухмыльнулся, попрощался и вышел. Я же какое-то время не двигался, пытался переварить. Даже Тимка застыл, уставился на печенье.

- Он угрожал или оскорбить хотел? – обратился я к Воронцовой.

- Это он себя во всей красе показал, - устало ответила она. – Что убедился, какая он редкостная мразь? Или опять скажешь, что мы с Лесей сгущаем краски? Собственно, для того тебя и позвала, чтоб полюбовался. Вообрази, однажды закрыл Лесю в квартире, никакой еды не оставил, три дня его не было. Проучить хотел. Гусева дважды лишали опекунства. И опять восстановили! Если он, конечно, не блефует. Да вряд ли врет. В Московском совете у него свои люди. Но ничего, я их прошибу. Мы вернем Лесе дееспособность. Не имеем права не вернуть! Иначе Гусев запрячет ее пожизненно в интернат.

Недееспособность, по словам Воронцовой, - главная причина всех Лесиных бед. Мария Петровна планирует обжаловать судебное решение, превратившее Лесю в юридический ноль. Она ухнула кучу денег на адвокатов. Те уверяют, что восстановить Лесю в правах реально, указывают на то, что суд прошел с серьезными нарушениями. Загвоздка одна: оспорить решение может только законный представитель Леси. Парадокс, в том, что этот самый представитель и довел дело до суда, раздобыл где-то справку о том, что Леся социально опасна и превратил дочь в правовое растение. Воронцова пытается лишить Гусева опекунства, и утвердить на эту роль себя.

- А Леся-то где?

Я спросил и зачем-то обвел взглядом комнату, будто Леся могла прятаться за трепыхавшейся шторой, под столом, или в старом полированном шифоньере. Дверца шкафа, как нарочно, скрипнула от порыва ветра, и с полки выпал аляповатый тонкий платок, похожий на знакомый до боли шарф.

- У подруги моей на «Ваське», я, когда эти нагрянули, Лесе быстренько набрала, есть у нас секретное слово. Скажешь пароль, и она знает, что делать и куда бежать. Каково, а?

Я промолчал, подумав про себя, что лучше б они с Лесей меньше трепались.

- Сейчас мы за ней съездим. Я с Тимочкой помогу в машине. Только давай ребенка сначала накормим, - она засуетилась. – Где у тебя смеси с кашей? В сумке? Давай, все сделаю.

Она управилась довольно лихо. Прямо как Люба. Как у них получается? Тимка съел противную серую жижу всю до последней капли и даже ни разу не выплюнул, потом довольно икнул и потянулся за десертом – кислым яблочным пюре. Затем Воронцова также ловко его умыла и переодела, собралась сама и объявила, что готова к поездке.

- Сашенька, - вкрадчиво шепнула она в прихожей. – А ты меня потом не завезешь на Фонтанку? Я к Тане в редакцию заскочить обещала.

- Суббота же, - заметил я. – Все Лесины страсти в прессе живописуете?

- И ее тоже, но мы еще одну тему поднять решили. Представь, в городе расплодились фирмы-мошенники, торгующие липовой пропиской.

Дальше я не слушал. Старался не слушать. Пытался считать ступеньки, разглядывать папоротники под потолком. Но Воронцова тараторила и тараторила, складывала слова в предложения, а предложения – прямо мне в голову. Тяжелую и больную. Говорила, что город погряз в коррупции, что жуликов крышует ОБЭП, что она провела собственное расследование, нашла пострадавших, готовых судиться.

- Вам это на кой хрен собачий?! – не вытерпел я.

- Как, - Воронцова опешила. – К-как-к… Но… Это же… Саша, ты…

Обычно она не терялась. Рассказывала про роль личности в истории и про то, как возросла эта роль в нашем прогнившем насквозь государстве. Убеждала, что если личность сегодня отвернется, сделает вид, что все нормально, то это уже и не личность вовсе, а лишь единица человекомассы. А там, наверху, говорила, только о том и думают, как людей закатать в массу, послушную и тупую. А после совсем кричала о том, что мы здесь должны, чтоб они там…

Обыкновенно я кивал молчаливо на ее пассажи, в спор не лез, себе дороже, вряд ли у меня квалифицированно получилось бы донести свою мысль. Мысль о том, что вся ее суета – именно суета и ничего больше, что сколько не сотрясай воздух, все проститутки, хоть комсомольские, хоть обычные размалеванные Вальки и Гальки останутся на своих местах – в смысле, в публичных и Белых домах, домах Советов и домах терпимости. И что весь этот шалман не имеет никакого отношения к настоящей жизни, в которой всегда есть и будет место как для лжи и подлости, тоски и одиночества, злости и отчаяния, так и для простого тихого счастья.

Обыкновенно я кивал, но сегодня почему-то не выдержал. Думал, Мария Петровна заведется, заискрится, а она оторопела. Никак не вязался ее пустопорожний пафос с собачим хреном.

- Отвезу, - буркнул я, пока Воронцова не уговорила себя обидеться.

Но она, кажется, все-таки уговорила, потому ехали молча. Попытался заполнить тишину музыкой и включил «Наше радио». Но оно своей неуместной правдой лишь усугубило ситуацию:

Я люблю свою Родину! Вроде бы.
Я полжизни рабом на заводе был

Переключил на «Детское», чтоб хоть Тимка порадовался. Но его обломал «Газпром» своим невыносимо долгим рекламным блоком. Крупнейший спонсор всего и вся пытался убедить слушателей, что мечты должны исполняться. Я убеждаемым быть не хотел и выключил звук.

Тимка, загипнотизированный бегающими по стеклу дворниками и мигающим пунктиром фонарей, почти сразу отключился. Воронцова, судя по заполнившему салон тусклому свету, ушла в ноутбук. И правильно, за окнами хмарь одна и посеревшие фасады дворцов, лучше почитать или пописать. Очередное письмо президенту, да хоть бы и губернатору.

Так миновали потускневший в дожде, но все равно многолюдный Невский, громыхнули на железяках Дворцового моста, обогнули сумрачную набережную Макарова и покатили по насупленному Среднему проспекту. На углу Среднего и Девятой линии я резко затормозил.

- Леся же, - кивнул я в сторону светофора на знакомую фигуру.

- Точно, - оставила компьютер Воронцова. - И чего она в дождь выскочила? Ты сиди, я сама выйду. Выскочила из машины, уже дернулась, но вдруг наклонилась ко мне в полуоткрытое окно:

- Саша, совсем забыла, я тебе на заднем сиденье оставлю папочку. Ты дома глянь ладно. Лесе только не говори ничего, не пугай. И фамилии, в тех документах встречающиеся, пробей по сети, как умеешь. Тебе ж не трудно?

Выложила наспех, и бегом к Лесе. Выругаться я не успел. А ведь знал, чувствовал. Таки оставила Воронцова мне на десерт заморочек. Волнует ее что ли, что мне полночи работать над заказом. Черт бы их всех побрал. Со злости жахнул по клаксону и поймал широкую Лесину улыбку. Усмехнулся, и не думал ее приветствовать торжественным гудком. А внутри что-то екнуло, что-то смутно припомнилось, отчего я сначала рефлекторно улыбнулся, а через секунду сник. Что-то так и не выяснившееся, улетучилось, оставив после себя лишь привкус горечи.