Дурдом. Часть I - Глава 3

Глава 3. Про беспонтовые пирожки и огурцы из легких металлов

Перед тем как отправиться к Воронцовой, я пытался накормить Тимку. Достал из шкафчика банку с какой-то зеленой жижей, открыл, и мне в нос ударил едко-кислый запах. Чуть не задохнулся, выкинул к чертям в мусорку. Достал другую. В стекляшке булькало что-то коричневое, похожее на шоколад. Прочитал: «Пюре из чернослива», подумал, что Тимка оценит. Не оценил. Он завертел головой, начал отпихивать ложку. Мне даже захотелось усовершенствовать модель кресла для кормления – там явно не хватало креплений для рук и фиксатора головы. «Шоколад» тоже полетел в контейнер. Предложил Тимке пюре индейки. Он опять выплюнул и нахально улыбнулся.

Я представил, как он будет брыкаться во время одевания, а потом орать всю дорогу громче пожарной сигнализации, и совсем помрачнел. Уже решил никуда не ехать, и меня осенило – Люба! Только бы оказалась дома.

Соседка по площадке в помощи не отказала - она давно положила на меня глаз. Дело вряд ли в моей замечательности, глубоко запрятанной под вечной щетиной и простотой футболок. Просто Любе за тридцать, у нее двое детей, скучная и малооплачиваемая работа в женском коллективе, однообразные вечера в будни и чересчур веселые пятницы. Люба ладная стройная, ярко одевается, стильно стрижется, глаза ее еще горят, но где-то в глубине души уже грызет червячок – пора приземлиться. Я, конечно, только один из претендентов в спутники по приземлению, но в конкуренции с ищущими развлечений женатиками, кажется, выигрываю. Это напрягает, поэтому я включаю дурака, делая вид, что не замечаю Любиного кокетства.

Люба ловко и быстро накормила Тимку той самой зеленой жижей, только из новой банки – выяснилось, что эта мерзость капустного происхождения у многих карапузов любимое лакомство. После Люба взялась за одежду.

- Какой спокойный ребенок, - приговаривала она, застегивая на Тимке рубашку, - Золото просто.

Удивительно, но «золото» не сопротивлялось. Я смотрел на соседку, так резво управляющуюся с Тимкой, почему-то вспоминал о том, как Люба вкусно готовит – часто по-соседски чем-нибудь да угостит – и думал, что такая помощница мне бы совсем не помешала.

Люба поехала с нами, сказала, что давно собиралась в магазин за учебниками, вот мы и подбросим её по пути. Она расположилась с Тимкой на заднем сиденье и ласково щебетала что-то, пока он теребил рекламную брошюрку. Через несколько минут сын уже спал.

- У меня бы такой номер не прошел, - восхитился я.

- Ангел, до чего чистая улыбка, - Люба тут же воспользовалась моей благодарностью. – Не пойму, как мать могла оставить такое чудо, променять на заработок…

Я усмехнулся откровенной провокации. Люба решила сыграть на контрасте, приглашая полюбоваться собой, такой правильной, готовой на жертвы ради детей, в том числе и чужих.

- Смотря какие заработки, - намеренно цинично ответил я. – Десять баксов в час предложили. За рабочий день, считай, сотня. Пять дней оттрубила, и получила на руки пятнашку в деревянных. В «Ленте» на кассе Верка бы месяц горбатилась и смотрела б на постные рожи. А там, говорит, ей все улыбаются.

- И кем там за десять баксов берут?

- Можно хот-догами торговать, можно рыбу в порту чистить.

- Вроде наших узбеков, значит, - брезгливо бросила Люба. – Она хоть звонит, сыном интересуется?

- Она мной интересуется, вентилирует ненавязчиво тему, не совсем ли я двинулся.

Я не врал. Верка звонила каждый день, бывало, что и по два раза. Обзывала меня то солнцем, то зайцем, просила еще немножечко потерпеть, извинялась и клялась, что скоро, совсем скоро, из Пензы приедет ее мама, заберет Тимку под свою опеку. Мама должна была приехать неделю назад, но заболела. Она потом и сама позвонила, жаловалась то ли на тахикардию, то ли на гипертонию, то ли на то и другое сразу. А Верка вернуться не могла, говорила, что на обратную дорогу нет денег. Я хотел выслать. Так она твердила, что за срыв контракта предусмотрен штраф, что ей за всю жизнь его не выплатить, а ей впервые выпал такой шанс.

На встречку чуть не вылетела какая-то дура на «Мазде», - замечталась, наверное. Я ударил по «крякалке». Люба подпрыгнула от неожиданности, а потом нервно сглотнула.

- И как это с ней у вас вышло?

А вышло у нас с Веркой по-идиотски, что тут ответить. Познакомились на классических дружеских шашлыках. Легко и непринужденно. Она была чья-то там сестра - шебутная, на язычок острая, да и внешне весьма-весьма. Яркая: рыжая, как лиса, с глазами синими, как… Впрочем, это были линзы. Без диоптрии – только для магии цвета. И пышные ресницы оказались нарощенными «норкой».

Ох, и закружились мы, но через месяц я почувствовал, что выдыхаюсь. Все было слишком: выбранный ритм, развлекательная программа, накал страстей. Уже начал я тяготиться и думать, как бы с барышней аккуратнее разминуться, но она сама хвостом вильнула, только ее и видели. Объявилась через два года. И, главное, телефон ведь узнала новый.

- Привет, папаша, - чуть с ног не сшибла своим приветствием.

В жизни так разве может быть, чтоб втихаря родила и в тайне воспитывала? Это в кино только гордые и самостоятельные. Да и не в Веркином характере такие запутки. Я эти мысли ей и озвучил. Как знаешь, сказала, и трубку повесила. А на следующий день заявилась с дитем, и адрес выведала, хотя я год как переехал. Я на сына глянул, и забыл, как сигареты прикуриваются. В голове что-то бабахнуло, похожее на вспышку, но в мысль не оформленное. И это что-то было эквивалентно озарению: «А ведь точняк мой». Под правым глазом у Тимки красовалась точно такая же родинка как у меня и как у моего отца.

Оказалось, что юридически стать отцом даже проще, чем биологически. Мы пришли в ЗАГС, и Верка запросто ввинтила угрюмой служащей в сером костюме историю о том, как мы сначала серьезно поссорились, и я, негодяй этакий, бросил беременную подругу, а потом прозрел, осознал и раскаялся, а она растрогалась и простила. Тимкино свидетельство о рождении с прочерком в графе отцовство очень оперативно заменили на новое, красивое и с моей фамилией. Фамилия – это целиком моя инициатива. Джентльмен я или где? Верке мой жест понравился и она решила пойти дальше, предложила фиктивно расписаться. Эту идею я отмел категорически, заявил, что женюсь только по любви, большой и чистой.

- Все ж молодец ты, Саша, - перешла к открытой лести Люба. – Таких мужиков, поди, не осталось больше. С моего и алиментов не вытребовать, а ты сына к себе забрал.

А помимо прочего, я еще и «винду» переставлять умею, Любу это, помню, особенно впечатлило. Наверное, в ее глазах я умный и, потому, согласно женской логике, отнюдь не бедный.

- Мне сдали, я взял, - пожал плечами, выруливая на проспект Стачек.

Проспект ощерился черными окнами номенклатурных «сталинок», дунул мусором в лобовое стекло.

- Зачем на себя наговариваешь? Ты добрый.

- Порой чересчур.

- А представляешься бирюком, будто против всего мира в кармане фигу носишь.

- Да, побойся бога, пусты мои карманы, как и болтовня, разве что дрянь какая где завалялась, - хмыкнул и затянул. – Я ношу-у в своем карма-а-ане беспонто-о-овый пирожо-ок!

Люба промолчала, видно с творчеством «Гражданской обороны» не знакома.

- Песня такая была, - пояснил я. – Типа «Алюминиевых огурцов».

Люба неуверенно крякнула, из чего я заключил, что в наследии Виктора Цоя она тоже разбирается мало. Наверное, взрослела под «Ласковый май», а может и того хуже, под «Руки вверх».

- Это на тебя квартирантка твоя так повлияла? – хихикнула Люба. – Больно все песенки у тебя с сумасшедшинкой. Она тоже такое слушает?

- Ну что ты, она фанатеет от девятой симфонии. Часами может крутить.

Сразу вспомнил, как Леся включает ее снова и снова. Я не против классиков, но дозировать же надо. А она крутит и крутит. И наушники притом вообще не признает. А стоит намекнуть неназойливо, что все накушались Бетховеном, в том числе и соседи, так Леся улыбнется одновременно грустно и примирительно и на полную врубит Янку Дягилеву. А ее-то я вообще терпеть не могу. Пожалуй, от нее единственной из русских рокеров-маргиналов меня так трясет.

А Леся ходит по квартире и поет за рокершей-утопленницей про свисающий с потолка телевизор, и как хреново ей, что мочи нет. И так естественно, без тени смущения, повторяет матюги, будто ее этому авторитетный Людвиг Ван научил. А во мне все закипает, и хочется самому повторять за Янкой:

- Все это до того подзадолбало, что хочется опять начать с начала!

А ведь тогда, в день нашего знакомства, симпатия Леси творчеству этой сибирской психоделичке настолько ошеломила меня, насколько и вдохновила. На дух Янку не переносил, но в Лесиной к ней привязанности почудился какой-то знак. Мне нравился Летов, Лесе – Дягилева, Дягилева с Летовом любили друг друга. Символично, черт побери. По пьяной лавочке и не то пригрезится.

Окно на повороте густо залепило раскисшей жижей. Пока дворники собирались с мыслями, не успел нырнуть на Тракторную. Развернуться негде. Теперь стоять на Старо-Петергофской в пробке, курить и думать. А думать уже не можется. Притормозив на зеленый, пошарил в бардачке, нашел тот диск с «Обороной», что скачал летом на волне эйфории, включил. А Летов как назло запел дуэтом с Янкой.

- В десяти шагах отсюда светофор мигал
Желтым светом в две минуты на конец дождям.

Про себя отметил: «так себе поэзия». А ведь когда-то нравилось.

- Коридором меж заборов через труп веков,
Через годы и бурьяны, через труд отцов,

- Что-то не пойму, Саша, на блатное не похоже, а по тексту лагерное что-то, заборное.

- Я и сам не въезжаю, ни в повороты, ни в лирику. Не комплексуй короче.

- Ой, ты только книжный не пропусти. Вот уже вывеска показалась, - затараторила Люба. – Тимка вряд ли скоро проснется, так что доедешь дальше без меня и без приключений.

Притормозил я четко, почти у самого крыльца, выскочил из машины, галантно, что мне не свойственно, открыл перед Любой дверь, поблагодарил и попрощался. Перекурил и поехал дальше. Мучимый мыслями-удавками о незавидном будущем, смутном прошлом и бестолковом настоящем. Не жизнь, а дурдом.