Извини, Карл!

Мне 30 лет, и я не читала Маркса. Тому было много причин. Но в то же время собиралась взяться я за него много раз. Причины имелись и к этому, причем дело тут ни в каких не галочках и общих развитиях. И вот я, долго и нудно топтавшись вокруг да около, открыла все-таки «Капитал». И это какой-то кошмар…

Обложка старой книги Капитала К. Маркса.

Но давайте, по порядку. С причин. Почему так долго чуралась? Ну, почему-почему. Потому что, как там, мой адрес не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз. Нет, в СССР — всегда говорила и повторяю — было много хорошего, но вот по части Маркса, тут сделали все, чтоб от него затошнило заранее и на десятилетия.

Почему хотела прочесть? Умные люди читали и всерьез обсуждали, кто спорил, кто восхищался. А умный человек, вы ж понимаете, не будет спорить с дураком, доказывая что тот дурак, а уж восхищаться тем более. Ну, очень мне интересно было самой понять, каков Маркс, как религиозный тип, как любопытно о том писал Булгаков (который Сергей Николаевич). И очень мне было интересно убедиться или разувериться в том, что марксизм из «злых чувств хотел создать доброе будущее». Ну вот как Бердяев, который сначала соблазнился, а потом ужаснулся. А Бердяевым я одно время прямо бредила, читала запоем все подряд, до того пробирало.

Еще всяческие неожиданные трактовки подталкивали к личному знакомству. Ну, вот как не заразиться идеей перечитать всего Маркса, когда Эрих Фромм — тоже кстати умнейший из величайших — рекламирует автора «Капитала» как — почти буддиста. Фромма читать — это чистое упоение, это такой талант в философии, социологии и психологии, такой человечище, что хочется пройти всеми его тропинками, перечитать все-все книжки, которые оказывались в его руках, пережить все идеи, которые овладевали им. А уж как он пишет о Марксе, как он блистательно отбивает от него все те стереотипы, которыми облепили забронзовевшего бородача, какую сложность он в нем открывает, какие глубины.

Но мне и этого было мало. Человек он же тварь приземленная, сколько ему не пой об идеальных космосах, он же все под ноги смотрит — может, где грошик под ботинок закатился. Человека же интересует он сам и пока в него самого не ткнешь некрасивым и скрюченным пальцем, так и будет себе ковылять. Ну вот в меня начали тыкать. В последнее время, я все чаще сталкиваюсь с упреками в левизне. Оно, конечно, было бы очень странно, если бы другие люди и в самом деле, знали обо мне больше, чем знаю о себе я, но… С другой стороны себя-то никто из нас толком тоже не знает и обольщаться тут нечего. В общем, я решила измерить степень своей левизны. А кем мерить, кто у нас самый левый? Ну и понеслась душа в коммунистический рай.

Сначала очень хорошо пошло. Сначала пошла вступительная критическая статья Александра Мамалуя и Андрея Гриценко. Длинно, но интересно. Опять-таки со всеми эти ссылками на иных великих, неравнодушных к Марксу, с любопытными параллелями и перпендикулярами вроде — Маркс против Ницше.

А потом, когда пошел, наконец, Маркс. Мне как-то сразу стало грустно. Ладно, не сразу, я привыкла к тому, что хорошие начала — редкость, я понимаю: автору надо время расписаться, а мне, читателю, — расчитаться. И вот я расчитываюсь, расчитываюсь… Уговариваю себя не обращать внимание на язык: ну, не блещет, ну, перевод еще, может, подкачал, ну, «производственный процесс есть процесс производства» и тому подобное, но не для наслаждения стилистическими вывертами же бралось, тут мысли ж главное. Мысли! Но вот смотрю я на счетчик в своем ридере — четверть первого тома позади, а мыслей… ну, полторы набралось.

Нет, я делаю скидку на то, что это писалось сто пятьдесят лет назад, а за семьдесят лет в нашем отечестве Марксом заправили все, как майонезом. И возможно, получается такой парадокс — ты уже знаешь многое из того, что быть может первым открыл именно Маркс, а потом читаешь у него же и разочарованно вздыхаешь: «Какая банальщина». Но, вот Достоевский, например. Им же тоже реальность тоже нашпигована по самое не могу. И когда тебе пятнадцать и ты только открываешь «Преступление и Наказание», все эти мемы про дрожащую тварь и «широк человек», они ведь тоже уже в тебе давно непрошеные живут. А уж, как психология, как наука, продвинулась, казалось бы Федор Михайлович со своими душевыворачиваниями давно должен бы устареть. А нет — читаешь, как откровение. И в 15, и в 20 потом перечитываешь, и в 30 — каждый раз на новую глубину ныряешь. А тут, у Маркса…

Вообще, впечатление, что тебя держат за дурака. Раз по пять, но на разные лады — да даже не такие уж и разные — объясняют одно и то же. То же и одно. Снова и снова. Опять и опять. И на пальцах объясняют, как дошкольнику. Нет, я верю-верю, что в каком-то смысле это и есть азы, но вот это вот математическая эпопея с сюртуками и холстами — она за гранью. Хочется взреветь: да понятно уже, давайте дальше! Но не таков автор, вот прямо слышится даже, как он терпеливо и снисходительно вздыхает и невозмутимо повторяет: значит, запомнили, сюртук образует эквивалент 20 аршин холста, потому что 20 аршин холст являются эквивалентом сюртука, но все это не имеет никакого значения, потому как в действительности… Ох, не милосерден, Карл Генрихович.

Сам предмет вообще рассматривается в каком-то вакууме и тут уже возникает сомнение не в своих умственных способностях, да простят меня достопочтенные поклонники Маркса, в том числе и те, на кого я ссылалась выше, но… Нет, может во втором томе или в третьем все окончательно разъясняется, но попытка доказать, что капиталист становится капиталистом, потому что присваивает труд рабочего, и это такой ловкий-ловкий фокус — очень неубедительна. Почему? Извините, но сейчас буду объяснять в духе Маркса — как говорится, с кем поведешься.

Следите внимательно. Пока капиталист не стал капиталистом, он — никакой не капиталист. Я понимаю, это очень сложная мысль, но сконцентрируйтесь. Если капиталист изначально никакой не капиталист, значит у него нет капитала — той самой завораживающей штуки, того самого кнута, способного закабалять и эксплуатировать. Пока он не капиталист — он такой же потенциальный рабочий только как будто хитрее. Это не моя мысль. Это так из Маркса вытекает, ибо он, кажется, слишком тонок для того, чтобы грубо свести все к идее, что в капиталиста мог переродится какой-нибудь старый феодал, с которым однажды какой-нибудь правитель щедро поделился награбленным в какой-нибудь войне.

Нет, у Маркса изначально будущий капиталист как будто равен потенциальному пролетарию. Просто этот капиталист, наскребший где-то (неизвестно где) на станок и сырье, придумал покупать рабочую силу за полцены, а рабочий — дурак дураком — согласился себя за полцены продать. Вот так, оказывается, рождается, ребята, прибавочная стоимость. Но черт возьми, ведь и без семи пядей во лбу понятно, что один вынужденно соглашается на кабальные условия, потому что уже имеет нужду, а другой пользуется, потому что уже имеет возможность. Какие фокусы?!

Но мыши плакали и грызли кактус. И я вот — тоже. Ну не симпатична мне эта практика «Не читал, но осуждаю». «Не дочитал» тут мало, что меняет. Короче, продолжила. Упорство мое почти восторжествовало.

Дальше — примерно с восьмой главы — пошел настоящий ужас. Очень такой сильный ужас. Когда Маркс перестает строить из себя математика и брызжет эмоциями, он бьет на полную. По крайней мере, я поняла, чем он взял революционных предводителей пролетариата. Во мне ведь и самой при чтении об ужасах фабричной реальности Великобритании, поднялось такое чувство негодования, что…

Весь мир насилья мы разрушим? Нет. Стоп. Выдохнув, и вернувшись к себе, я убедилась, что как и прежде, не вижу тут никакого революционного выхода. Как и в иной крайности — смирении там, принятии. Точнее в том, как они понимаются сегодня.

Генри Форд был капиталист и он же первым доказал, что 8-часовой рабочий день — это не только гуманно, но экономически целесообразно. Владимир Ульянов, провозгласивший себя марксистом, прекрасно проиллюстрировал, что разрушение насилия до основания ничего кроме нового насилия не порождает. Но и тот и другой — лишь торчащие штыри в хаосе исторического нашего процесса, и как штыри, сами по себе они ничего не доказывают, и ничего не опровергают.

В теории прекрасен и идеальный социализм, главное, чтоб социум тоже был таким… идеальным, чтоб не состоял из простых смертных, разрываемых сложными противоречиями, в которых есть место и зависти, и злобе, и подлости, и благородству с альтруизмом. В теории замечателен и капитализм, ну тот самый что с человеческим лицом, главное только чтобы капиталист не был жаден и черств, а «эксплуатировал пролетариат» на благо самого пролетариата. В теории и монархизм прокатит, лишь бы монарх знал что делать и старался не для себя. И демократия прекрасна в воображении, лишь бы тот народ, что властвует, ну вы поняли… Вот только в живой-то жизни все это — слова-слова-слова. В живой-то жизни, как не обзови, а получается всегда лишь то, что получается.

Тоже вот на банальности потянуло.

А меж тем, Маркс-то расписался. У него ведь не только эмоции поперли, но и контекст, наконец, появился — тот самый исторический и социологический, и анализ появился, и полемика. А в полемике он талантлив. Ведь что он делает? А он цитирует оппонентов. Обильно цитирует. И, обладая настоящим даром акцентирования, цитирует такое, что эти цитаты, скажу я вам, поистине саморазоблачительны.

Как вам такая защита капиталистов-фабрикантов: «Если празднование седьмого дня недели считается божественным установлением, то этим предполагается, что остальные дни недели принадлежат труду, и насильственное принуждение к тому, чтобы эта божественная заповедь исполнялась, нельзя называть жестокостью <...> Что человечество, в общем, от природы питает склонность к покою и лени, в этом нас убеждает роковой опыт, почерпнутый из поведения нашей мануфактурной черни, которая работает в среднем не более 4 дней в неделю <…> Сказано достаточно для того, чтобы доказать, что умеренный труд (по 12 часов, - прим. Авт.) в течение 6 дней в неделю не есть рабство. Наши сельскохозяйственные рабочие работают 6 дней в неделю, и по всем признакам – это счастливейшие из рабочих<…> Но наша чернь вбила себе в голову мысль, будто ей, как англичанам, по праву рождения принадлежит привилегия пользоваться большей свободой и независимостью, чем в какой-либо другой европейской стране <…> Полного излечения не последует до тех пор, пока наша промышленная беднота не согласится работать в продолжение 6 дней за такую же сумму, которую она зарабатывает теперь в течение дня».

И таких штук много у Маркса. Но еще больше меж ними этих неудобоваримых кирпичей с расчетами и обоснованиями, повторенными по пять раз. Да — Маркс, расписавшись, искрил недолго, опять взялся что-то бурчать. Потом снова блистательный отрывок про детский труд и детскую смертность, затем опять — канцелярщина с математикой.

… И я устала. Две недели я с Марксом мучилась и поняла, что дальше читать — уже только именно галочку зарабатывать. Ну, не доросла. Отложу до лучших времен. Точнее худших — когда будет во мне что-то такое кипеть от мировой несправедливости.

А пока я лучше того же Фромма перечитаю. Или других умных людей. Извини, Карл.