Классическая перетряска. О феномене неприятия сложного

«Широк человек», - сказал классик. Можно добавить: «А большой человек еще шире». Это, конечно, не про килограммы и сантиметры. Большие люди, те же классики, до того широки, что не вмещаются ни в какие концепции, лагеря и партии, настолько широки, что самих себя шире. И отношение к ним не может быть односложным. Это очень банальная мысль. Такая, что и не следовало бы проговаривать — только людей конфузить.

Бронзовая статуя Солженицина с табличкой 'Иуда' на груди.

И тем не менее, постоянно у нас кого-то делят и загоняют в рамки. Недавно вот Бортко шокировал общественность. Высказался… ну назовем это так — несообразно таланту. Такое случается, большой человек он ведь помимо того что большой еще и просто человек — с разными тараканами. Пошел гвалт: одни сразу давай отрекаться, готовы и «Собачье сердце» отменить, все равно говорят — ерунда, другие — наоборот, тут же признали режиссера каким-то очень своим, даром что творчеством его никогда не горели.

А уж как в веках забронзовевших у нас любят подвергать ревизии, классиков то и дело сортируют по их общественно-политическим воззрениям да так, как будто они этим исчерпываются. Гениев делят на тех, кто для либералов и тех, кто для почвенников, тех кто для верующих и тех, кто для прогрессистов, на тех, кто для эстетов и тех, кому подавай многоподовые мысли.

Помните, Быков еще — уж кто как не он, человек широких взглядов? — задирал патриотов: «откажитесь от Шолохова. Он — не ваш». А его осаждал Захар Прилепин: «А чей? Их?», и по-приятельски так грозил пальчиком, не хорошо, мол, коллега, делить народное достояние, точно имущество при разводе. Зато, когда Прилепин, который тоже, к слову, в таланте своем гораздо шире своих политических взглядов, пишет о наболевшем русско-украинском вопросе, то ведь так и тянет на свою сторону «наше все». Дескать, кто тут на нас с Сашей Пушкиным. Очень Прилепину про клеветников России нравится стихотворение. Иногда кажется, что он бы только его у Александра Сергеевича и оставил.

А когда Светлану Алексиевич ругали по случаю ее премии, так и Пастернака с Буниным опять вспомнили. Снова некоторым захотелось пересмотреть дела давно минувших дней, мол и более достойные были, а не эти хулители. А как Солженицына под шумок принялись чихвостить — ему ведь тогда, бедному, еще как раз памятник поставили во Владивостоке.

И все время происходит какая-то истерика вокруг школьной программы. Нет, диалог нужен, конечно, жизнь на месте не стоит, программу нужно дополнять чем-то новым-свежим, ради этого приходится чем-то и кем-то жертвовать. Но у нас именно, что истерика: «Руки прочь от Гайдара», «Защитите детей от Сорокина!» «Вымарать Булгаковскую бесовщину из школы!», «Покончить с Горьким!». Жуть, в общем.

А тут вышла книжка. Вышла и сразу стала бестселлером на ЛитРесе. Сложно не стать бестселлером книжке с названием «Проклятая русская литература». Идея — ни больше ни меньше — суд над нашей классикой. Причем суд страшный. В библейском смысле, страшный, ибо главный критерий, по которому тут сортируют отечественных гениев
— якобы христианская мораль. Вердикты соответствующие. Богохульника Белинского предлагается сжечь. Лжеца Горького — вон из литературы. С Толстым интересно вышло: «самого — к черту, а романы отредактировать».

И ведь автор — Ольга Михайлова — талантлива, умна, прекрасно образована. Она, не какой-нибудь «православный фрик» или невежественный фанатик, управляемый кем-то невидимым и хитрым. Она — филолог в лучшем смысле этого понятия: мастерски владеет словом, отлично разбирается в предмете, малоизвестными фактами биографий и цитатами из писем великих жонглирует точно фокусник, в философии и богословии — как рыба в воде. При этом суждения ее потрясающе однобоки. Причем настолько, что защитить от нее хочется не только тех, кого, она низвергает, но и тех, кого возвышает. Парадокс!

Правда, Ольга Михайловна не лезет к читателю со своими рацпредложениями напролом — книжка художественная. Главный герой — филолог и богоискатель, растерянно наблюдающий за новой российской реальностью образца 1993 года, разбирая бабушкины письма, находит среди прочих датированные 1919 годом. Там много о революции и литературе, вот например:

«Лгали все, ибо были вскормлены той безбожной, лживой и растленной литературой, которая сто лет скоморошьи насмехалась и глумилась над священством и Церковью, бесчестила и бесславила власть, полицию, помещика, смеялась над обывателем и мещанином, поносила чиновника и зажиточного крестьянина, воспевая только какой-то никем не виданный безлошадный и голоштанный народ».

Сильно? Вот и внук проникается, у него, что называется, разорвало шаблон. И вот ходит он ходит мрачно-задумчивый, не выдерживает и делится сомнениями с коллегами-филологами. Тут им и приходит эта смелая идея — пересмотра ценности наших классиков. Даром что суд проходит на кафедре вечерочками под коньячок, главное, вопросы поднимаются серьезные:

«Почему самый кровавый мировой катаклизм случился именно в стране самой духовной и глубокой, уникальной и исключительной литературы? Это вопреки ей? Или благодаря ей? Но если она подлинно велика, она не могла не влиять на умы, если же влияла, то откуда столько мерзости в народе, на ней воспитанном? А если влияния не было, то в чем её величие и значение? Какова её вина в катастрофе 17 года?»

Ну, интересно же! Провокационно, спорно (и даже очень спорно), но интересно.

И дальше каждая глава — посвящена разбору какого-нибудь гения с точки зрения его облика морале. Его самого и его творений. Для автора они неотделимы. Это важно. Ибо эта скрепа и оказывается самой шаткой. Ее-то сам автор и не выдерживает. На этом и горит. И суд, не смотря на владение обширнейшим материалом с кучей вещдоков, превращается в судилище, где правят всем только собственные симпатии и антипатии автора. Ибо свидетельскими показаниями Ольга Михайлова вертит, как ей удобно.

Особенно это заметно по главам, в которых она разбирает любимцев. К Достоевскому у Ольги Михайловой не любовь, а обожание. Вот только классика от этого обожания почему-то хочется уберечь. Уж так она его выбелила, вычистила, вырядила — точно куклу. Или правильнее сказать, идола. Поклоняться такому можно, а любить уже не получается. Живого человека со страстями и слабостями там не осталось.

Из свидетельств современников Ольга оставила только елей. Зато много. Не побрезговала даже фальшивыми комплиментами Николая Страхова. Того самого «доброго приятеля», что писал биографию Достоевского, но при этом «боролся с подымавшимся отвращением». Того самого, что отыгрался за свой унизительный труд после смерти классика, облив его отборными помоями на страницах газет. Но о последнем инциденте Ольга Михайлова умолчала. Может эта история ей неизвестна? Да, известна, конечно. Тогда как? А вот так.

Или вот милая цитата: «Не имел понятия ни об одной карточной игре и ненавидел карты». Хорошенькая добродетель, учитывая, что карты у Федора Михайловича отлично заменялись рулеткой. Но тут автор выкрутился: «Непродолжительная мания Достоевского подарила миру роман "Игрок" и русскую литературу отнюдь не обокрала и не опошлила». И с любимцем Буниным точно так же — его фирменная желчь превращается в праведный гнев к врагам России. И с Гоголем — его… ну, странности конвертируются автором в истовую набожность.
Все любимцы у Ольги Михайловой — святы.

Точно так же, как Ольга Михайлова любит, так она и презирает — яростно, ни сердца не жалея, ни ума. Ум, к сожалению, опять-таки расходуется на «правильную» сервировку фактического материала и прочую казуистику. Результат соответствующий. Вместо людей — карикатуры. Грибоедов — подлец. Белинский — неуч и плебей. Толстой — кощунник (выдумал какое-то всепрощение). Чернышевский — просто какой-то болван. Горький — дьявол во плоти (у него даже иконка имелась с чертом).

Широк человек. Ольга Михайлова сузила. Да вот и диалог ее героев-судей:

-Боюсь, после подобных чисток литературы, воспитывать юношество, Алёша, придётся по Псалтири.
- А это не худшая книга, - пожал плечами Верейский, и заседание на том закончилось.

Но теперь, слава Богу, воспитывать юношество можно еще и по труду Ольги Михайловой. Собственно, процесс уже идет. Писательница недавно провела встречу с молодежью в региональном карачаево-черкесском клубе «ChelovekЧитающий». Или вот «педагог» еще пишет отзыв на «Проклятую литературу» на «ЛитРесе: «Совершенно новый, и, чувствуется, удивительно верный взгляд на русскую классику. Сразу ощутила, что, как преподаватель литературы, я в застое: мои оценки, затверженные с института, подлинно устарели. По Вашей книге надо учить и детей, и учителей». Вот это правильно, главное — пересадить быстренько деток с одних «затверженных» шаблонов на свежие, «удивительно верные».

Но я бы все же посоветовала сопроводить пересадку шаблонов все же некоторыми вопросами. Например такими.

Почему самые дикие общественно-политические дрязги, жуткие столкновения религии и культуры от запретов спектаклей до погромов выставок православными активистами случаются в стране, щедрой на самые смелые и исследования, неожиданные трактовки и постоянные пересмотры всего и вся? Это вопреки им? Или благодаря им? И откуда в нас столько категоричности, нетерпимости, воинствующей догматичности, стремления рассчитаться на правых и левых и желания во что бы то ни стало все упростить?

Вот что за феномен такой? Какое-то патологичное неприятие сложного. Ведь не получается уже объяснить его банальной глупостью, невежеством, неразвитостью. И не убеждают уже политкорректные психологи, что-то там талдычащие о том, что особенности характерные для незрелой детской и подростковой психики характерны и для некоторых взрослых.

Одно дело обвинить в подростковой незрелости абстрактную толпу, терзающую того же Бортко. Публика, мол, дура. Но сам-то режиссер ведь точно так же взялся упрощать реальность. И писатели наши современные туда же — то Пушкина сведут к одному только патриотизму, то Достоевского к, прости Господи, антисемитизму. Живые наши классики, они что тоже не выросли? Или мир усложнился?

Да нет, все тот же мир. И те же классики в свое время шокировали. Толстой «Крейцеровой сонатой» вообще взорвал свет. Да и Булгаков, которого сейчас вырывают у Бортко (а он-то и не прочь, сам раскаивается) тоже ведь не только на века писал, но и репортажи в «Известия» про «голые трупы мужчин» в «смрадных, серых мешках». Про историю с пьесой «Батум» даже вспоминать не хочется. Ну, всякое в них было в талантливых и великих — тоже ведь человеки. И заслужили, наверное, адекватного к себе человеческого отношения, а не обеления с очернением и подтягивания образа к какой-нибудь одной идейке.