1990-е. Не поделили эпоху.

Все вдруг отчаянно заспорили о девяностых. В Москве прошел посвященный им фестиваль, в соцсетях — флешмоб с выкладыванием старых фотографий. Одни грустят по утерянному раю, другие содрогаются, вспоминая нищету и разруху.

Компания подростков, сидящих на трубе.

А третьи снимают сливки.

Девяностыми начали спекулировать. Они как-то сами собой взяли и сделались аргументом в политических баталиях. Либералы старательно и дотошно «развенчивают мифы» о произволе и катастрофичности той эпохи, консерваторы и патриоты пугают ей, точно гееной огненной. Первые декламируют, что мы не оценили время возможностей, время частных инициатив, время небывалой свободы. Вторые набрасываются: окстиетсь, мы чуть не вымерли. Одни — про расцвет культуры, другие им «Ласковым маем» по лбу.

Первые обвиняют вторых в провокации: придумали, дескать, какие-то «лихие» 90-е, какой-то голод, вспомнили бы лучше 37-ый и блокадный Ленинград. Вторые первых уличают в заговоре: это, мол, все госдеповская диверсия на деньги «Ельцин-центра», промывание мозгов. В обоих лагерях бьют тревогу, кричат: народ, берегись, тебя опять хотят оболванить, история опять переписывается!

А народ-то и туда же. Выясняет отношения в соцсетях. «Это было лучшее время в истории страны, - пишет одна из молодых, но уже ностальгирующих барышень с очаровательно-наивным взглядом, - Люди могли сами, своим честным трудом заработать нормальные деньги! Мои родители держали пункт по скупке цветного металла, у нас в семье было много денег… А бандиты жили по понятиям, были веселые и благородные». Девушку понятно обзывают троллем, пытаются раскрыть ей глаза. «Это время, когда люди жрали друг друга», - убеждает один. «Не, были еще эти, как их, “ножки Буша”», - по-черному, в духе времени, юморит другой. «Да, ладно вам нагнетать, - вмешивается третий, - “Ужасы 90-х” помнят только те, кто не может прожить без хозяина и гарантированной пайки».

А что мои девяностые?

Мои девяностые застали меня младшей школьницей, маленькой жительницей большого но не столичного промышленного города. Мои девяностые были счастливыми. Но не благодаря, а вопреки. Только потому что совпали с детством и юностью. Хотя... Может воздух тогда и, вправду, был напоен духом свободы и верою, «что главное придет», и мы поэтому носились совершенно сумасшедшие от восторга по всем дворам и подворотням, лазали по подвалам и крышам. И нас никто не душил опекой, не учил жизни. А, может, нас просто некому было держать в узде, родители гонялись не за нами а за хоть какой-нибудь работой, где платят.

Мы росли практически на улице: вокруг грязища, исписанные матершиной заборы, обшарпанные фасады хрущевок, но над всем этим — безоблачное синее небо.

Мы играли в «Санту-Барбару» и в разборки авторитетов. Мы сами себе устраивали праздники, скидываясь мелочью на «инвайт» и жвачку «Love is». Еще можно разживались семечками — ими торговали на остановках бабушки. Бабушек было так много, что всегда находилась бабушка соседа или одноклассника, которая угостит.

А еще, когда не хватало на что-то, но очень это что-то хотелось, искали и сдавали бутылки. Правда, чтоб их пристроить надо было отстоять очередь метров в сто. В этой человеческой ломанной рядом с дедушками в ветхих пальтишках. Помните, такие еще ходили по скверикам и конфузливо подплывали к распивающей молодежи: «Сынки не выкидывайте».

- Не не помню, - возражает мне муж. - Как-то совсем у тебя печально — трудное детство, деревянные игрушки…

- Да не трудное, - поправляю я, хотя он уже не слышит, память уносит его в свое прошлое.

- Нормально вроде жили, с голоду не помирали, - выуживает он ощущения из архивов сознания. - Вот с куревом только был совсем абзац. У метро окурки продавали. Еще сюжет в «600 секунд» показывали.

Так с девяностыми у нас. Но это ровным счетом ничего не значит. Это лишь маленькие осколки из противоречивой полной парадоксов эпохи.

Можно, конечно, в порыве воскликнуть, что девяностые были прекрасны. Но сейчас по прошествии лет не получается. Сказать так, значит плюнуть в лицо тем бабушкам с семечками и старичкам с бутылками в авоськах. Да и родители, которые так и не вписались в рынок, не поймут. Как когда-то их не понимали мы — чего, мол, они все грузятся, мелочатся, дергаются?

Но не поворачивается язык и объявить, что девяностые — кромешный ад. Ведь кто-то действительно разглядел шанс, собрался, честно вылепил сам себя с нуля, нашел себе в настоящем деле.

Девяностые были разные. У каждого — свои. И, это, пожалуй, — единственный возможный вердикт последнему десятилетию тысячелетия. И не надо его приватизировать, обобщать до лозунгов, навешивать на него ярлыки. Это время мы еще слишком хорошо помним.

Статья опубликована в газете"Невское время" в сентябре 2015 года.