Тоска по нормальному

Хочется спеть гимн нормальности. Вокруг так много всего неординарного, неожиданного, столько крайностей — от невообразимой рациональности до сумасшедшего идеализма. Первое душит суровыми правдами вроде того, что «кушать хочется всегда», второе манит в какие-то дали туманные, кричит: «Забудь презренный быт!» В общем, все как всегда — «голод голодных и сытость сытых».

Граффити.
Одни вечно хотят других спустить с небес на землю. Не надо, говорят, пустопорожнего пафоса, миром, говорят, правят деньги и здравый смысл. Эти любят порассуждать о разумности неравенства на планете, в том смысле, что оно, неравенство, не только непреодолимо, а в том, что оно — хорошо. Оно, видите ли, стимулирует честную конкуренцию, развитие как индивида, так и всего общества, делает бытие наше более увлекательным и разнообразным. И не надо, говорят, вот этих всех высоких материй, мечтаний о светлом будущем — все это для бедных.

Вот, например, Елена Котова — умная женщина, экономист. В своей области, наверное, очень компетентный специалист, но я не могу судить, я в экономиках не сильна. Могу только сказать о впечатлении. Она его, безусловно, производит — о всяких финансовых штуках рассуждает легко и уверенно, лихо жонглирует сложными терминами. Кажется, что благо социального неравенства он может доказать в математических формулах. А деньгам она оду поет как заразительно! Деньги — «всеобщий экивалент», «показатель нашей значимости» деньги — справедливы, деньги — дарят свободу. По ходу пьесы (то есть, оды), за неуважение к «всеобщему эквиваленту» она припечатывает русских классиков. Достоевского там, Толстого. Не сильно, впрочем, припечатывает — она снисходительна.

И вроде бы не хватает смелости упрекнуть даму в узости или ограниченности — такая от нее исходит спокойная уверенность. Уверенность интеллигентного человека, пронесшего свои убеждения через жизненные зигзаги, вкусившего эту жизнь во всем ее разнообразии. И ведь такое впечатление не может быть обманчивым. Елена Котова и правда не вчера родилась, повидала в жизни разное — хорошее и не очень, образование у нее отличное, опыт солидный. И остается только тихое недоумение. Как сочетается производимое ей впечатление с односторонностью ее публицистики? Загадка, однако.

Я люблю такие загадки. Ничто так не раскрывает человека, как его творчество. Елена Котова пишет книги. Причем с претензией на серьезное. Причем публика от ее романов явно в восторге — на «Лайвлибе» ни одного негативного отзывы, одни комплименты.

Открыла «Третье яблоко Ньютона». Первая глава — тяжелая. Не в плане эмоций, а читать трудно. Язык — простой, тоже такой весь, как автор, рациональный — никаких словесных выкрутасов и сомнительных метафор. Но дело же не в этом, не только по стилистике читается душа человека. Дело же в содержании.

А содержание такое. Какие-то люди в Лэнгли скучно обсуждают свои рутинные цэрэушные дела. Ни характеров у людей, не внешности, один огромный диалог, в котором все разговаривают одним языком — авторским (простым и рациональным). Описано-то, как будто со знанием темы: примеры там всякие, детали специфические, но не интересно. Обсуждают цэрэушники некую русскую — высокопоставленную персону. Чувствуется, автор заранее этой дамой любуется, ощущается смутно, что героиня эта будет сильная и несгибаемая, пройдет через все испытания и интриги с достоинством. Только читатель ее не видит, и ничем не откликается. Не пронимает.

Во второй главе появляется успешный во всех смыслах лондонский адвокат. Им автор тоже любуется. И в карьере у него все отлично, работу свою по отмазыванию крупных бизнесменов от обвинений в разных экономических преступлениях, он искренне любит, эстетически даже как-то любит. И в личной жизни у него все замечательно: случается с ним одна любовь (счастливая и взаимная), потом она без потрясений и сожалений проходит, начинается новая (тоже счастливая). И никаких комплексов, внутренних конфликтов. Одно здоровое благополучие. Одни «воспитанные чувства».

В третьей главе… Даже пересказывать скучно. И дальше читать тоже. Уже понятно, что конфликт будет чисто внешний — какой-нибудь событийный. На успешных, сильных, абсолютно душевно-здоровых, психологически цельных людей обрушатся обстоятельства да интриги, герои их благополучно преодолеют. Но как-то уже неинтересно. Потому что никаких отгадок такое чтение не дает. И закрадывается уже сомнение в самом существовании загадки.

Почему бы и в самом деле не существовать таким людям — с хорошим образованием, читавшим великие русские романы, прожившим большую разнообразную жизнь… и уверенным, что «деньги справедливы», а неравенство «апеллирует к лучшему, что есть в человеке». Удивителен мир!

А что на другом полюсе? Это, знаете, тоже ведь интересно. Тоже явление. Вся эта пламенная борьба с обыденным, весь этот запредельный пафос. До безумия. Но безумие-то здесь — вроде символа избранности. Не случайно же романтики из этого лагеря любят культивировать в себе какое-нибудь помешательство. И какую-нибудь вызывающую скандальность, которая, известное дело, — объявление протеста косному обществу. Ненормальность и безрассудство — признаки гениальности. Ни больше, ни меньше. Посмотрите, говорят эти романтики, на великих, среди них ведь сплошь сумасшедшие и аморальные личности. На того же Достоевского любят ссылаться.

Да, я не знаю, гения нормальнее, чем Достоевский. Что там у него в анамнезе. Эпилепсия? Не смешно. Страсти? Первой жене изменял? В рулетку играл? Так тут главное, как он сам к этому относился. А относился он к этому — нормально! Переживал из-за этого, мучился. Уж точно не ставил себе в отличие, дескать, гению, можно и должно. И работать, страсти ему не помогали, а наоборот мешали (хотя, безусловно, так много понял он о человеческой природе, в том числе, и благодаря им). А как вне этого он на жизнь смотрел? Подумайте только, заранее суетился, чтоб дети получили хорошее образование, о жилье своем мечтал — о родовом гнездышке. Какие низменные интересы. Какая обывательщина.

Толстого, конечно, любят еще в психи зачислять. И фобии ему вменяют, и депрессии, и метания. Да, все было. Но стремился-то опять-таки он к нормальности (как бы он ее не понимал), и проза его — это ведь проза адекватнейшего из адекватных. Проза серьезно-размышляющего в понятных большинству категориях человека.

И вот уж, сколько мир стоит, безумцы спорят с рационалистами за последнюю истину, а истина опять — где-то посередине. Это зыбкая, все время ускользающая середина, вбирающая в себя в равных долях высокое с низким, сложное с простыми, и есть — нормальность. Как сказал, Моэм, норма — это то, что встречается в природе исключительно редко.