Правдолюбцев и Муси-Пуси

Муси-пуси стайлЧеловек с зашитым ртом смотрел на Правдолюбцева с вызовом. Как бы говоря: «И чего уставился?!». Но сказать, конечно, не мог — грубые толстые нитки впивалась в синие губы до крови. А уставился на него Андрей потому, что доселе таких у Казанского не встречал, хотя сумасшедших на Невском всегда хватало. У «гостинки» одно время отирался какой-то усатый дед, всюду таскавший с собой плакаты с длинными формулами, он призывал предать анафеме неинтегрированное уравнение. На канале Грибоедова Андрею как-то повстречался рыжебородый мужик, читающий христианский рэп: «Покайся, йоу, а не то огребешь!». А тут, значит, этот.

«Тоже, поди, снизошло откровение», — озарило Правдолюбцева. — Или сел на диету?» Потом посмотрел на впалые щеки и понял, чревоугодие тут не при чем. «Может питие? — мелькнула новая догадка. — Ох уж этот зеленый змий». Немой помотал головой и опустил глаза в землю. В ногах его стоял транспарант. Андрей прочел: «И вошел Иисус в храм Божий и выгнал всех продающих и покупающих в храме, и опрокинул столы»... Скосил взгляд на собор — вроде все мирно, торговли нет, только милицейский УАЗик за колоннами припарковался. Правдолюбцев снова вопросительно глянул на парня. Дескать, а дальше что? Молчун презрительно фыркнул, мол, если не понял, то и не постигнешь. Андрей обиженно крякнул и закурил.

— О, я вижу, вы заинтересовались? — послышалось за спиной. — Журналист?

Андрей обернулся и увидел перед собой пухлого, приплюснутого дядьку с портфелем. «Этот точно чревоугодник», — решил Правдолюбцев.

— Журналист? — переспросил тот.

— Жур… — Андрей осекся. — Но я не по этой части.

— А-ха-ха, — фальшиво хохотнул чревоугодник. — А по какой же? И все же наша акция вас заинтересовала. И правильно, нельзя допустить… Теряем страну… Демократию, так сказать.

Андрей вновь потянулся за сигаретой, почувствовал, что с первого разу явно не вкурил.

— Ах, я с позволения, тут обустроюсь, — засуетился чревоугодник, достал из сумки плакат, развернул. — Вы как к подвигу Пуси Райт относитесь?

— Не отношусь, — вздрогнул Андрей. — Ни к подвигу, ни к Пуси, ни к Райт. Чур, меня.

Последнее нерусское слово показалось знакомым, оно пахло бунтом и «несогласными», а в первом чувствовалось сюсюканье. Но любопытство взяло верх над Андреем.

— А кто такие? — спросил он приплюснутого.

— Как? Вы не знаете? — округлил глаза чревоугодник. — А еще журналист! Пропала Россия!

Рядом с дежурящим за колоннами УАЗиком припарковалась ГАЗель, из нее выскочили люди с камерой и пушистыми микрофонами. Группа слаженно подкатила к протестующей парочке, приступили к съемкам.

— О, ваши приехали, журналюги правильные, идейные, — ухмыльнулся Правдолюбцев. — Ну, я пошел. Не мой формат.

Чревоугодник пожал плечами, зашитый проводил Андрея уничижительным взглядом. Выкрики «Богородицы дево, Путина прогони!», несознательный Правдолюбцев услышал уже, когда подходил к метро. «По ходу, все дурдома закрыли на проветривание, — подумал он, спускаясь в подземку. Посмотрел на отдельные лица в толпе и понял, что гипотеза не так уж и фантастична.

Дом встретил Андрея ароматом пирожков. Его любимых с курицей, грибами и сыром. «Хорошо, что рот не зашит», — обрадовался он.

— Цветешь, — улыбнулась Маша. — Что премию выписали?

«Просто отлично, что рот не зашит», — просиял Правдолюбцев, с аппетитом посмотрев на открытые плечи подруги. С убранными волосами и в этом цветастом фартуке она ему особенно нравилась.

— Поешь, не убегу, — подмигнула Маша, приглашая к столу. — Буду десертом.

— Представляешь, мужика на Невском встретил с зашитым ртом, — поделился Андрей. — Ведь не светит ему сегодня ужин.

— А, художник этот, — хмыкнула Маша. — Показывали уже в новостях его. И дались всем эти «пуси».

— А ты что знаешь про них? — спросил Правдолюбцев, чувствуя, что пропустил в жизни что-то важное.

— Полгода про дурочек этих везде говорят. Эх, ты, а еще журналист, — пожурила Маша.

— И чего говорят? — не отставал Андрей.

— Ой, разное, Андрюш, пересказывать тошно, — отмахнулась Маша. — Даже в нашей библиотеке круглый стол запланировали. Название еще такое дурацкое: «Гонения на церковь: сегодня и сто лет назад». Самое смешное, через неделю у нас же конференция пройдет: «Пуси Райт, как зеркало пороков православной веры». И кто это придумал? Разве у веры могут быть пороки?

— Какая вера, такие и названия, — пожал плечами Андрей.

— Глупый ты, вера не может быть ни такой, ни сякой. Она по умолчанию — свет. Либо есть, либо нет. А с религиями пусть на конференциях разбираются. Хорошо хоть я в этом всем не участвую. Мне поручили залы оформить ко дню рождения Блока, цитаты подобрать надо.

Она остановилась, замерла, а потом, чуть прикрыв веки, тихо произнесла:

- ... Так идут державным шагом -

Позади — голодный пёс.

Впереди — с кровавым флагом,

И за вьюгой невидим,

И от пули невредим,

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз -

Впереди — Исус Христос.

Андрей поперхнулся, закашлялся, пирог из рук выронил.

— Вечно ты Машка, — отдышавшись, выдавил Правдолюбцев. — Ни к столу, ни к разговору.

— Ты почитай, что творится, и сам поймешь.

И Андрей прочитал. Сразу после ужина уселся за компьютер, открыл новостные порталы, социальные сети и форумы. Читал и ничего не понимал, а потом в голову валом хлынул весь тот бессмысленный и беспощадный шум, политический мусор и пошло церковный хлам. И голоса. Они говорили-говорили, хором, наперебой, срывались то на крик, то шепот. Шептали о заговорах, кричали о патриотизме. Некоторые подло хихикали. Другие важничали. Иные пиарились, рубили кресты, возводили церкви с куполами из клизм, кто-то зашивал рот. «Стоп! — схватился за голову Правдолюбцев. — Хватит! Ну, ее эту ересь. Спать».

Он посмотрел на уже задремавшую Машу, бросил все и лег рядом. Уснуть не получилась, хотел посчитать баранов, но при мысли о парнокопытных вспомнились коллеги с мохнатыми микрофонами. А потом снова лица и голоса. Вконец измучившись, прошлепал на кухню, нашел таблетки от аллергии, Маша говорила, что от них клонит в сон. Принял пару штук, вернулся в комнату и… отключился.

Очнулся почему-то на улице. У Казанского. Кругом толпа, у собора дядьки в туниках с бледными лицами, перед ними длинноволосый мужик в длинной рубахе и с электрогитарой. Он кудрями машет, что-то орет, колотит инструмент о ступени лестницы.

— Ты кто такой? — вопрошает один из бледнолицых, самый большой и по виду главный. — Чего буянишь?

— Я? — взрывается рокер. — Я Иисус Христос! Суперзвезда!

— Вот как, — улыбается главный, наливаясь румянцем. — А девки в разноцветных панамах, не из твоей банды будут? «Муси-Пуси» что ли?

— Девки на базаре семечками, — надрывается суперзвезда. — У нас в команде одни мужики. Двенадцать лютых перцев.

Он беснуется, ошметки грифа летят в фонтан, кудрявые струны спиваются в землю. Покончив с гитарой, рвет на себе волосы и рубаху.

— Выметайтесь, — вопит, — отсюда. Это моего отца хата. И документы есть. Долой незаконную приватизацию! Барыг на мыло! Коммунистов на кол! Демократов на «Беломор»!

Но его уже не слушают. Главный беседует с каким-то дедушкой с жидкой бородкой, по профессии похожим на отца одного из российских политиков, что грезил Индийским океаном. Старичок шаркает сандалиями по асфальту, мнется, говорит, что дело плохо.

— Кодекс указывает на исключительную меру, — волнуется тот. — Римское право…

— Не будем торопиться, — отвечает главный почему-то с грузинским акцентом. — Акция проводится для ушей кесаря и это очевидно. Религия и Кремль у нас разделены. Пусть там и разбираются. А мы ничего не видели.

— Но, может, хотя бы семь лет без права переписки, — дед удивляется, теребит бороду. — По хулиганской.

— Пусть идет с миром, — дунул в не пойми откуда взявшиеся усы главный и хитро прищурился. — Он же болен, и это опять очевидно. Свой крест парень еще отыщет, вишь, как старается.

— Да, что же вы тут творите? — наконец, не выдержал Правдолюбцев. — Такие представления на закрытых площадках ставить надобно, и в афишах писать, чтоб дети до шестнадцати…

Что-то твердое ударило в затылок, в глазах потемнело…

— Тише-тише, — погладила по ежику на голове Маша, — Четыре утра, чего буянишь?

— Я? — растерялся Андрей. — Я Иисус Хри…

— Ну, полно-полно, — улыбнулась в темноте Маша. — Не богохульствуй проказник, или как в анекдоте крестик сними.

Она обняла, и кошмар отпустил. Стало тепло и уютно. Как дома, как в детстве. Он выдохнул: «А ведь и, правда, дома. Хорошо-то как, Господи». Скоро уснули. Глубоко, сладко. Правдолюбцев захрюкал, посвистывая, он во сне улыбался, один раз даже хихикнул.

А утром, словно похмельем, его накрыло новой волной. Только встал, а в голове заголосили, шумно, снова наперебой. Одни убеждали, что кощунниц надо сжечь, другие предлагали распять, коли не дают им покоя лавры Христа. Третьи кричали, что лучше вручить им премию. Четвертые искали след Березовского и Мирового правительства. Пятые защищали права атеистов.

— У-у-у! — простонал Андрей.

— Чайку? — забеспокоилась Маша. — Анальгину?

Она выпрыгнула из-под одеяла, побежала за аптечкой. А Правдолюбцев остался лежать. «Ну, за что? За что, Боже? — взмолился он. — Если бы только не этот Малевич с зашитым ртом. Стоп!». Осененный он попытался сосредоточиться. «Конечно же, мысль материальна, — Андрей закрыл глаза. — Просто отмотать пленку».

Получилось! Он сделал это! Открытие недоступное лучшим умам человечества. «Интересно, как нынче Нобелевку проиндексировали? — пронеслось в голове. — Впрочем, не важно. Нельзя отвлекаться». Он вышел из редакции, осторожно, точно боясь спугнуть удачу, скрипнул хлипкой дверью и оказался на шумном Невском. Проспект улыбался рекламными растяжками, подмигивал вспышками фотоаппаратов и матерился гудками машин. Все как всегда, и никаких сумасшедших. Главное — не ходить к Казанке, а сразу нырнуть в метро у Гостиного, и унестись к своему тихому счастью с курицей, грибами и сыром. Но что это?

За арками послышались выкрики и дружное уханье. Правдолюбцев увидел толпу с транспарантами. В груди екнуло, в голове со страху сочинилось:

Позади — девахи в шапках,

Впереди идет с шестом

В дюже идиотских тапках

Человек с зашитым ртом.

«Стоп! — одернул себя Правдолюбцев. — Еще перемотка». Опять вышел из редакции. Вновь обнаружил себя на гремящем Невском. К «гостинке» решил не ходить, двинулся к Маяковской. Добежал, нервно озираясь, до станции, уже влился в толпу, но… С улицы Марата на проспект хлынула волна демонстрантов.

Позади — в лосинах тетки,

Впереди — опять при том

Теребит пальцами четки

Человек с зашитым ртом.

Правдолюбцев решил дворами-колодцами бежать до Московского вокзала. Уж там-то, думал, в ароматах шавермы и чебуреков, чего заштопанным делать. Но все повторилось.

А-а-а! — заорал Правдолюбцев. — Все пропало!

— Бегу-бегу, — послышалось с кухни. — Ты зачем мои антигистаминные принимал, дурень. У них же побочные.

Маша протянула белую таблетку и кружку с водой, потрогала лоб, чуть успокоилась. Но все равно запричитала, обозвала Андрея луковым горем, говорила, что надо раньше ложиться.

— Машка, давай уедем, — с мольбой посмотрел на нее Правдолюбцев. В тайгу. Домик срубим на опушке. Печку выложим. Ты вышивать будешь, я роман допишу.

— И по вечерам медведям читать будешь, — расхохоталась Маша. — Дурачок ты, ей богу. Если в душе света нет, так не все ли равно где жить и быть? А со светом тем более. Не в географии дело-то. Просто маленький глюк, перебои с электричеством. Просто свернул не на том повороте, просто устал. Отдохни.

Она говорила и гладила по волосам. Андрей верил, что-то в душе успокаивалось и зажигалось. Сначала маленький огонек, потом будто огромная люстра, наконец, все внутри заполнилось светом тысячи прожекторов. Он захрюкал, посвистывая, и благодарно, сквозь сон, улыбнулся.