Правдолюбцев и капризная муза

Голова трещала и обещала вот-вот расколоться на тысячу мелких осколков. В груди тоже что-то нестерпимо ныло. В животе гремела третья мировая война или как минимум революция. Как будто в отдельно взятом желудке и кишечнике «Другая Россия» все же одолела «Единую» с ее непобедимой «газпромовской» армией.

Любовь и муза: современный подход.«Поздравляю, кризис миновал. Осталось немножко потерпеть, вот отойдете от наркоза», — напутствовал какой-то дядька с длинным лошадиным лицом, уходящим своей бесконечностью в белый колпак. «Неужели я так вчера напился, что нашел приключения на свой неспокойный зад и угодил к эскулапам?» — пронеслось в разрывающемся мозгу Правдолюбцева.

Андрей резко разлепил глаза, вскочил, замер и выдохнул. Он нашел себя на своем родном диване в своей собственной квартире. О кризисах и, правда, думать не хотелось. Ни о творческом — причине похмельных страданий, ни о глобальном и экономическом, вторая волна которого достигла дна карманов и бумажника нашего мученика, ни, тем более, о медицинском. Вместо этого ужасно хотелось пить и… застрелиться.

С пробуждением памяти Правдолюбцеву пожелалось вогнать пулю в больную голову даже больше, чем выдуть литр воды. «Черт возьми, лучше попасть в лапы врачей окровавленным и переломанным, чем такое, — в груди Андрея зажгло еще сильнее. — Вот так номер. Нет, в принципе, ничего необычного для упитого вусмерть, но почему именно этой ночью? Зачем, когда его так накрыло, как только он встретил ее?»

В следующий миг Правдолюбцев перенесся в прошедшую ночь. Кабак, он с Кулешовым, водка, закуска, всякие пьяные бредни, а потом… Катя и Маша: «Очень приятно… взаимно... ах, Маша, Маша… кто сказал, что приличные не знакомятся в барах… да, что есть приличия… уже пишу номер… Что это поет такое? Живая музыка? А откуда? Из сердца? Точно: «Она нечаааяяянно нагряяянееет, когда ее совсееем неее ждееешь, и каждый вечер…» Надо что-нибудь посвятить ей лиричное. Сколько там рубликов осталось? Ди-джею хватит».

— Слушай, маэстро, а включи-ка нам, для моей, в смысле, дамы…

Еще секунда и вот оно… Еще никогда Штирлиц не был так близок к провалу. Но то разведчик, герой. Правдолюбцев то над пропастью зависал много раз. Но почему же еще и сегодня?

Еще никогда у Кулешова так не вытягивалось лицо. Значит, Андрей все же перешел собственную грань — провалился.

У Кати застряла вилка в зубах. Маше хотелось плакать и, наверное, кого-то побить…

В динамиках заведения надрывался Серега Шнур: «Слушай, братан, да я и так все знаю, че я дурень что ли. … Но есть один момент. У неееее таааакаааая…».

— Ныряем под стол, и из-под него короткими перебежками, — дернул застывшего в недоумении Андрея Кулешов. — Да, не тормозим, у Катюхи приборы на изготовке…

… Правдолюбцев застонал и по-детски обиженно сжался в комочек, натянув одеяло на голову:

— Ууу! Вот я придурок-то!!! — выскулил он в накрывшую его темноту. — Зачем я хотел, как лучше? Чтоб не банально и свежо. Идиот. Нет, чтобы что-нибудь вроде: «Как жизнь без весны, весна без грозы, а гроза без молнии…». Бывшей вот очень нравилось. Бывшей, чтоб ее. Не мог себе позволить так все опошлить? И что? Оооо! А теперь… Тихо сам с собою я веду беседу. Где мой черный пистолет? Эээх.

Андрей встал. Доковылял до кухни. Выпил залпом все содержимое графина. Открыл холодильник — пусто. Поковырялся в аптечке — и там ничего: «Значит, в магазин». Прошел в прихожую, залез в карманы куртки — одна мелочь. Через минуту усердных поисков все же нашарил какую-то бумажку: «Так-так, интересно какого достоинства? Черт, какой-то рваный клочок… стоп».

На обрывке в клеточку красовалось: «Хоть ты и редкий придурок, но все равно позвони. Маша». «Вот это, да! Шутка такая? Или? Надо быть очень странной женщиной. И что тогда? Со странными ведь первые полчаса только на трезвую голову интересно, а потом…» — мысли спорили одна с другой. Руки искали телефон.

— Привет, это Андрей, — радостно воскликнул он в трубку.

— Какой еще Андрей? — послышалось на том конце.

— Так мы это… сегодня ночью в кафе.

— А где ты номер взял? Я ж не оставляла.

— Как? А у меня бумажка с запиской.

— И что в ней?

Правдолюбцев прочел.

— С первой частью соглашусь, но я этого не писала.

— А кто?

— Может, Катюха подшутила, зараза. Вечно, какую-нибудь свинью мне подложит.

— Я хоть сегодня в баре и до поросячьего, может, визга, но я не такой все же, нет…

— А че хотел то, горе-литератор?

— Ну, как... встретиться, пообщаться. Сходим куда-нибудь?

— Ты серьезно? Ты что вообще ничего не помнишь?

— Самое ужасное, что я помню все, но…

— Тогда закончим на этом.

Гудки.

Недолго думая, Правдолюбцев позвонил знакомому:

— Санек, дело есть. Номерок «пробить» надо. Узнать, на кого оформлен, и где этот кто-то проживает. Ага, пиши цифры. Спасибо, буду должен.

Еще через десять минут мобильник весело запиликал:

— Отлично, диктуй. Так, Кляксина Мария Ивановна. Хех, Марьиванна, стало быть. Не, год рождения не надо, хотя… Восемьдесят первый. Понял. А адрес? Ага, зафиксировал. Все, я твой должник. Пока.

Андрей посмотрел на часы — полчетвертого: «Если учесть, что все нормальные люди возвращаются с работы в интервале с шести до девяти, то надо поторопиться».

Через два часа Андрей уже «дежурил» у Машиной парадной. Только сейчас, когда мозг не был занят соображениями, как экстренно привести себя в порядок, он осознал, в каком глупом положении находится: «Ведь, как мальчишка, ей богу. Подумаешь, глаза — океан, да талия — стебелек. Что с того, что брови, как ночь, да кудри, как шелк и еще этот голос, как мед».

— О, а вот и «светило отечественной литературы», «грозная акула пера», — услышал Андрей устало насмешливый голос той, которой был обязан своим помешательством. — Ба! И не один, с цветами.

Ответить Андрей не успел.

— Ты как меня нашел? — спросила приближающаяся Маша.

— Я ведь журналист, кого угодно могу хоть из-под земли, — бравировал Правдолюбцев.

— Ну-ну, а меня-то зачем?

— Может, на чай пригласишь? Зябко здесь как-то объясняться.

— У меня муж, дети.

— Ты про это в кафе не говорила.

— Я много про что не рассказывала.

— У тебя кольца нет.

— Ну и что? Кто его сейчас носит?

Правдолюбцев хотел оспорить, но вспомнил, что и сам в последний год семейной жизни отказался от этой ничего незначащей побрякушки. Он достал ее из пыльного серванта только перед самым бракоразводным процессом — хотел после выбросить в Фонтанку. Не то чтобы думал проводить пятиграммовую загогулину в последний путь с каким-то особым пафосом. Наоборот представлял себе, что швырнет ее в воду походя, равнодушно, с выражением лица типичного героя американских боевиков — немногословного, конкретного, не отвлекающегося на пустяки супермена. Постояв на мосту, решил, что пять грамм для Фонтанки — перебор, пошел и сдал кольцо в ломбард. На вырученные деньги собрался было напиться, ситуация то располагала. Но, когда первый кандидат в собутыльники сослался на занятость, то Правдолюбцев отказался и от этой идеи. Еще через десять минут, на кассе компьютерного магазина он расплачивался за новенький МРЗ-плеер.

— Врешь, нет у тебя мужа, — все равно возразил Андрей.

— Так, я тебя убеждать ни в чем не собираюсь, — бросила Маша, открывая дверь парадной.

Правдолюбцева вдруг с силой скрутило, он осел, скорчился, застонал, схватился за сердце.

Маша остановилась на мгновение, посмотрела на него спокойно с некоторым любопытством, ухмыльнулась:

— Литератор, а сюжетец то избитый. Ты пооригинальнее не мог ничего придумать? Заезженный трюк самых плохих мелодрам.

Андрей выпрямился:

— Ладно-ладно, но чаем то все равно напои, сжалься. Замерз ведь я в ожидании, да еще голова с ночи гудит.

— Черт с тобой, пошли.

Проходя в однокомнатную машину «хрущевку», Андрей вслух заметил:

— А ничего так живут шпалоукладчицы.

— Шпало… кто? — замешкалась на секунду Маша. — Ах, ну, да. Опять Катькины шутки. А ремонт бюджетный на самом деле, не евро совсем. У меня просто папа отделочник. Ежели чего и тебя отделать может.

Правдолюбцев, разувшись, бесцеремонно начал разглядывать комнату:

— Как я и предполагал, ни детей, ни котят у тебя не водится, — резюмировал он, не заметив в начисто убранной комнате ни игрушек, ни раскиданной детской одежды. — Чем, говоришь, на самом деле занимаешься в свободное от укладки шпал время?

— Менеджер я, коих ты терпеть не можешь, — с вызовом ответила девушка.

— Опять врешь, ну а коли так, знать, судьба моя такая, — затараторил Андрей, не обращая внимания на растущее негодование хозяйки. — Видать, роком мне так уготовано. Может, предначертано мне тебя из этого офисно-барыжного болота вытащить. И чем торгуете, Марьиванна?

— А всем понемножку, — театрально откликнулась Маша. — Душой, совестью, иногда даже телом. Но в последнем случае имеет место непрямой маркетинг, чаще бартер.

— А зачем ты хочешь казаться хуже, чем есть?

— А затем, чтоб ни одному тебе себя законченным идиотом ощущать.

— По-твоему я…

— А что нормальный человек девушке посвятит песню про задницу?

— Ну, извини, сам не знаю, как вышло. Перемкнуло что-то. А к чему это все: муж, дети?

— А чтоб «нет» за «да» не принимал. Сам посуди, на кой мне такое «счастье» — упавший на голову непризнанный гений с алкогольной зависимостью, темным прошлым, мутным настоящим и нефига не светлым будущим. Не, я музой не халтурю по вечерам. Некогда мне тонких творческих натур из кризисов и депрессий вытряхивать и рай с ними строить в шалаше-развалюхе.

— О, как! Ты всех дяденек на второй день знакомства на предмет совместного будущего «рентгенишь»? А в кафе ты была такой… настоящей, собой, свободной.

— А мне двадцать девять лет. Как видишь, пустые ухаживания принимать уже некогда. Да и феминистские взгляды мне отнюдь не присущи. Не умею я жить просто и беззаботно. Уже понимаю, что «инцидент исперчен», но еще не дошла то того, чтоб довольствоваться туловищем только для поддержания тонуса. А ты в мою «золотую середину» никак не вписываешься.

— Эк, тебя жисть то покорежила. Обидел сильно кто? Он, конечно, был последнею сволочью, и ты потратила на него лучшие годы?

— Угу, примерно, как и твоя какая-нибудь бывшая — законченная стерва, зацикленная на бытовухе, не умевшая разглядеть всех твоих душевных терзаний…

— Нет, не так. О, а это что? — переключился Правдолюбцев, заметив на угловом компьютерном столе картонные бланки, какие обычно бывают в библиотеках. — Менеджерская документация нового типа?

— И, правда, вы журналюги везде залезете, где вас не просят, — ответила Маша, перестав удивляться беспардонности гостя.

— Так вы, Марьиванна, библиотекарша! — довольно изрек Андрей, словно разоблачил, по меньшей мере, государственного изменника. — Там-то, да, в храме вашем с женихами напряженка. Хе, как удачно имя и отчество вашей серьезной специальности подходят. Вам бы, голубушка, еще очечки…

— А у меня были, — отозвалась непонятно чему обрадовавшаяся Маша. — На модные линзы вот недавно поменяла. Цвет морской волны.

— Так это я на стекляшки ночью повелся? Так это в них едва не утонул?

— Ага, мои то родные глазки уж точно не такие выразительные, а с тоски беспросветной и вовсе потускнели, отгорели свое.

— Покажи, — Андрей подошел к ней ближе.

Маша смутилась, фыркнула, снова сконфузилась, застыла на полуслове. Потеряв мысль, впрочем, тут же собравшись, приготовилась возмутиться, но выдохнула и ушла на кухню. Через пару минут вернулась:

— Ну, вот она я, настоящая.

Андрей подошел, совсем близко и замер. Смотрел и молчал, а потом выдал:

— Вот это да! Такой бы феномен офтальмологам изучать, серо-зеленые в желто-коричневую крапинку. Обалдеть! Никогда таких не видел! Выбросила б ты свою дешевую подделку под бериллы.

Маша отстранилась:

— Про чай-то забыли, остыл уже. Пойду снова подогрею.

Потом сидели на кухне. Пили дешевый «Мате» в пакетиках. Молчали. Время от времени лишь вздыхали, подкашливали, неуклюже крякали, собирались что-нибудь сказать, дабы нарушить паузу, которую принято считать неловкой, но осекались, опять вздыхали и занимали себя то конфетой, то пряником.

— На воздух бы свежий. А то, что-то как-то душно, — первый отважился потревожить тишину Правдолюбцев. — А, может, в парк какой?

— Сыро, грязно, — пожала плечами Маша.

— Ерунда, собирайся!

Потом они гуляли по ночному парку на Крестовском. За оградой мерцали огни особняков обитателей питерской Рублевки, под ногами трескалось тонкое кружево застывших луж, над головами заговорщицки шумели сосны, подсвеченные сказочными зелено-синими фонарями. Маша, забывшая про линзы, шла неуверенно медленно, то и дело спотыкаясь. Правдолюбцев, хоть и развернулся к ней лицом, пятясь по узкой тропинке спиной, казалось, ничего не замечал и не спешил взять спутницу под руку. Вместо этого, он активно жестикулировал, то вознося руки к небу, то размахивая ими по сторонам. Его подбородок весело и смешно дергался, плечи сотрясались.

— Машка, я забабахаю такой романище, ты не представляешь! — кричал он девушке, сосредоточенной на дороге. — С таким лихо закрученным сюжетом, с такими страстями. Читатель скажет, так не бывает, а я покажу ему фигу, ибо спишу все из жизни. У меня уже есть сюжет. Бог мой, какие там повороты, какие запутки, их исключительно для затравки, не более. А герои, характеры, типажи. Знаешь, какие колоритные. И ведь реальные. Я их видел, чувствовал, щупал.

— Кого-кого ты там щупал, беллетрист?

— Да не смейся ты. Может, по форме и беллетристика, с простым и понятным слогом, но… Я такими все это наполню идеями, такой, черт возьми, философией. Федор Михалыч перевернется в гробу сто тридцать три раза. А Саня Пушкин, листая на каком-нибудь облаке мою «нетленку», улыбнувшись, мне бросит на землю: «Ништяк, Андрюха. Наш человек!» Но, все это, Машка, возможно только при одном условии.

— И каком же?

— Ты обязана стать моей музой. Хочешь того или нет, надо пожертвовать ради великой идеи, — хохоча, продолжал Правдолюбцев. — Я буду мастером, а ты моей Маргаритой.

— Доля то незавидная.

— Но у тебя нет выбора.

— А то что?

— Не знаю, просто нет и все. Все предуготовлено. Я понимаю, ты думаешь, я законченный придурок. Так и есть. Сам себе удивляюсь. Я ведь по жизни, скептик и циник. Все-все могу объяснить рационально, во всех поступках разглядеть расчет. Я ж людей не люблю, иногда даже ненавижу. И в разумное, доброе, вечное плевался не раз оголтело. Но, Машка, тебе ли — царице пыльных стеллажей, схоронивших потуги забытых классиков, не знать, что циники и есть самые отчаянные и отчаявшиеся романтики, и о том, «как умеет любить хулиган». Ты можешь думать, конечно, что это я сейчас в бреду похмельном, но ведь не чувствовать не можешь, что рвется что-то наружу, стремится брызнуть фонтаном.

— Ты и, правда, придурок.

— Стой, не двигайся. — Правдолюбцев схватил Машу за плечи, подержал так с минуту, словно хотел зафиксировать. — В этом месте, с этим освещением, твои глаза... Ты ж линзы забыла. Вот я дурак, ты идешь, мучаешься, а я тебе про великие дела и грядущие свершения. Тут где-то круглосуточный магазин оптики был. Пойдем, купим тебе бесцветные. Чтобы, наконец, смогла ясно смотреть на мир.

— Пошли, — Маша дернулась.

— Нет, подожди, еще что-то, точно, — выдержав двухсекундную паузу, Андрей вдруг нараспев затянул:

— Да я и так все знаю. Че я дурень что ли. … Но есть один момент. У тебя таааакаааая!!!

Маша замахнулась сумкой

— У тебя таааакаааааая!!!

Огрела Андрея ей со всей силы.

— У тебя таааакаааааая!!!

Приготовилась к повторному удару.

— Таааакаааяяяя очаровательная улыбка…