Благими намерениями

Бойченко давно так не нервничала. Всегда спокойная и выдержанная сейчас она крутила в трясущихся руках письмо и дрожала. И не понятно, что было больше в ней тревоги или злости, смятения, удивления или презрения. Благие намерения, как строительный материал для дороги в ад.— Черт! — выпалила она в гневе и треснула кулаком по столу. За дверью послышался какой-то шорох, а через мгновение в кабинет заглянула взволнованная секретарша Катя: — Галина Степановна, у вас что-то случилось? Могу я чем-то помочь? — Сгинь, нечистая! — тут же прогнала помощницу директриса. Девушка исчезла, а начальница продолжила в одиночестве выпускать пар: — Проклятые ищейки! Откуда, черт возьми? Кто заказал? А может, хоть там знают? Ее непослушные пальцы стали судорожно набирать номер: — Анна Михайловна, это Бойченко. Тут такая ситуация… Я бы даже сказала, форс-мажор… — Ты по поводу журналистского запроса? Занятная бумажка. Читаю, наслаждаюсь. — И вам тоже? — Я думаю, что не только нам, но и в Комздрав. Не удивлюсь, если и выше. — Так что же делать? — Не знаю, Галя, не знаю. Но копнули они глубоко. Каждый «памперс» подсчитали, все контракты перелопатили. Интересно, они все документы по госзакупкам сверили с волонтерской отчетностью. Чертовы благотворители. Научила б ты их уму-разуму-то. — Думаете, все настолько серьезно? — Не знаю, надо будет проверить как-нибудь. И давай не по телефону. Встретиться надо, покумекать. После разговора Бойченко неожиданно для себя с облегчением вздохнула. Вроде все усложнилось, а вот поделилась, и все как-то легче стало. В дверь постучала и, не дожидаясь ответа, вновь вошла Катя: — Вас Вероника спрашивает из фонда «Путь к свету», хотела с вами посоветоваться по поводу того, как лучше передать собранные к Новому году пожертвования. Соединять? — Скажи, чтоб завтра перезвонила. Не до них мне сейчас. Секретарша кивнула и скрылась. А Бойченко уже тихо произнесла: — Да чтоб вы все провалились со своими подачками. До праздников разве сейчас…
***
Галина Степановна Бойченко уже пять лет возглавляла один из Психоневрологических домов ребенка Санкт-Петербурга. Пост этот ей достался хоть и не без протекции со стороны знакомых чиновников районной администрации, но вполне заслуженно. Впервые в детском доме она оказалась еще в шестнадцать лет — устроилась нянечкой, когда провалила экзамены в ЛГУ. Возвращаться в небольшой городок на Урале не захотела, вот и взялась за первую подвернувшуюся работу. За год так прикипела, что решила поступать уже в Медакадемию. И поступила — слишком велико было желание нести разумное, доброе, вечное, стать лучиком света в царстве если не темном, то сером, погрязшем в мелком воровстве и предательском равнодушии персонала к своим маленьким подопечным. Вуз Бойченко закончила почти с отличием. Позже были диссертация, монографии, участия в конференциях и круглых столах и практика-практика-практика. По окончании академии она успела поработать и в детских садах, и детских домах. Двери 17-го Городского ПНДР перед ней распахнулись пятнадцать лет назад, из них десять ей потребовалось, чтобы занять кресло главврача. В один из хмурых декабрьских дней глава Дома ребенка сидела за своим огромным полуовальным рабочим столом и ожидала визита представительницы благотворительного фонда. Последняя вошла в кабинет в точно назначенное время. Да не вошла, впорхнула. Лицо ее озаряла лучезарная улыбка. — Здравствуйте, Галина Степановна, а я к вам с такими новостями, с такой радостью, — начала с порога девушка, еще даже не сняв с себя заснеженный полушубок. — И вам, Вероника, доброго дня, — улыбнулась в ответ Бойченко. — Да вы не спешите так. Присядьте удобнее. Что у вас опять стряслось? Посетительница в недоумении закашлялась: — Как же стряслось? Но тут же, списав все на рассеянность директрисы, которая почему-то выглядела неважно, разделась, плюхнулась в кожаное кресло и с упоением продолжила: С благой, говорю, вестью, — затараторила она, накручивая на палец свои блестящие русые локоны. — Девочки с «Родительского форума» и из групп в соцсетях в этот раз так постарались, что я и не знаю даже, как это все богатство вам передать. Там ведь как получилось, у одной из благодетельниц супруг — директор мебельной фирмы. Так они несчастным сиротам такой прелестный гарнитурчик дарят. Вот точно такой, о каком вы давеча мечтали только. Форумчанки, правда, тут же выдвинули инициативу половину его стоимости оплатить со взносов. Ах, не безучастны люди! Еще по мелочи собрали всякого: одежды, медикаментов, подгузников. Все подсчитали уже, сфотографировали, чеки собрали, перед волонтерами сейчас отчитываемся. Я и вам копии принесла. Дело то за малым… — Вероника, а я как раз об отчетности с вами поговорить хотела. Неприятности ведь у нас из-за этого. Вы бы чеки и фотографии не выкладывали больше в открытом доступе, а то не ровен час на нас высшее начальство с проверками обрушится. Сигнал, говорят, наверх поступил. - Да как же это, Галина Степановна? Кто посмеет? При существующем то недофинансировании? А тут благое дело. Так они в людях все самые светлые порывы пресекут! Бойченко пристально посмотрела в глаза собеседницы. «Порывы, говоришь? — про себя спросила она визитершу. — Сама то, небось, тоже кроишь с пожертвований? Ишь, костюмчик на тебе какой модный, и сапожки лаковые, чай, не на «Апрашке» куплены? А серьги-то, серьги с браслетиком не со стекляшками, поди? Или, правда, благие намерения?» Та, почувствовав на себе колючий взор начальницы, сразу заерзала в кресле и машинально одернула рукав в попытке спрятать украшение. Галина Степановна, заметив это, ухмыльнулась: «Кроишь». Вслух же она сказала: — Все так, все так. Но благими-то намерениями, сами понимаете. Да, вам ли не знать, о том, сколь лицемерно наше государство. Сначала деток бросили, а потом на нас цыкают, мол, не сметь прибедняться. Мы, дескать, им всю картину портим. В стране, оказывается, социальная сфера вовсю развивается, пенсии как бы повышаются, дотации в детские дома якобы увеличиваются. А тут мы с вами бедные, несчастные. — Ох, тяжело вам, — наигранно посочувствовала Вероника, вызвав тем самым в собеседнице неудержимое желание заглянуть в зеркало. То в свою очередь ничего хорошего не отражало. «Да, черт побери, тяжело мне», — подумала Бойченко, отметив, что пора бы освежить стрижку и что-то сделать с темными кругами под глазами. — Такой крест на себе тянете, — продолжала девушка. — Что ж, попробую я девочкам объяснить ситуацию. А они, Галина Степановна, еще и сами в Дом малютки хотели прийти, деток навестить, праздник им устроить с Дедом Морозом, Снегурочкой, клоунами. — Ой, не ко времени, пока вся эта заваруха тянется… Не хватало еще, чтоб нас в антисанитарии обвинили. Скажут, устроили тут проходной двор для вирусов, да бацилл. Вы, вот что, коли народ за средства свои волнуется, то походите по группам, пофотографируете. У нас все, что от благотворителей приходит, все используется: и доски магнитные те, что вы в прошлый раз привезли, мы установили, и занавески повесили в сенсорной комнате, и игрушки все на полках. — Что вы такое говорите? Неужели в недоверии нас заподозрили? — Для порядку, Вероничка, для порядку только. Поснимайте, правда. Фотографии к отчетам приложите. Только, богом молю, в сеть их не выкладывайте. Вероника ушла, а Бойченко принялась изучать ксерокопии чеков и фотографий. Она посмотрела накладную на гарнитур в музыкальную комнату. По документам цена мебели составляла почти пятьдесят тысяч рублей. Как раз недавно на такую же сумму был заключен госконтракт на закупку похожего гарнитура. В таком случае пожертвование стоило либо вернуть благодетелям, либо закрыть их документами госзакупку. В нынешних условиях второй вариант был крайне рискованным. «Но Гурьева, — вспомнив о главе комитета по здравоохранению районной администрации, Бойченко поморщилась, — эта «акула», конечно, в курсе всех предстоящих закупок и не откажется. Еще бы, такой фарт — точно такой же гарнитур. Нет, Гурьева не упустит своего. Своего?! А, впрочем? Может, в сложившихся условиях и не захочет рисковать? Как-никак и ее подпись стоит на бумагах». [ header = Часть вторая ] Бойченко продолжила изучать чеки. Но вскоре со злостью отшвырнула от себя документы и снимки, откинулась в кресле и закрыла глаза: «Черт бы побрал эту систему, от которой зависишь тем больше, чем выше твоя должность. Дура, наивная дура. Думала, придешь к власти, наведешь порядок. Всех нянек и половину воспитателей выгнала за то, что те фрукты домой таскали, да по паре ползунков с поставок. А сейчас? Гарнитур, чай, не пара яблок. И не вырваться»… Она вспомнила, как впервые столкнулась с воровством в детских домах. Ей тогда было семнадцать. Галина работала нянькой уже полгода и ничего не замечала. А потом санитарки ей сами поведали — вроде как пора уже было и с ней делиться. — Галка, айда с нами на склад, — позвала ее тогда старшая санитарка. В темной комнате суетились другие работницы низшего звена, нянечки, помощницы и даже уборщица Глашка. — Воспитатели порылись уже, но кой чего и нам перепадет, — бубнила, по-хозяйски копаясь во вновь поступившей партии одежды, старшая помощница воспитателя Лена. — Крупняк брать боязно, а трусов с майками я в прошлый раз нахватала. Ай, возьму пару комплектов, поварихе Машке снесу, на фрукты и сахар сменяю. Ейным то спиногрызам пригодятся. Галина смотрела и не могла произнести ни слова. Та же Лена и вывела ее из оторопи: — У тебя своих пока нет, так возьми свою долю хоть хозяйственными принадлежностями. Они в другом отсеке. Ты ж своя уже, теперь можно. Галя замотала головой, попыталась возмутиться, уже встала было в позу. — Не хочешь, не бери, коли такая святая, да гордая. Но смотри, только попробуй пикнуть. Тут все несут, от уборщиц до главврача. Хотя няньки и втихаря от воспитателей, а те от заведующих шкурятся. Никто тебя и слушать не будет. Тогда-то Бойченко и решила для себя, что уж она-то точно «никогда-никогда». Первой ее уволенной стала вот такая же, как когда-то она, нянечка-студентка. Бойченко поймала Олю перед Новым годом с пайком из казенных фруктов и конфет. Возможно, эта была первая попытка этой белокурой девочки вынести по мелочи. Без сомнения, она решилась на это не без обработки старших опытных «подруг по цеху». Но именно эту «бедную овечку» Галина Степановна выгнала первой. Вышвырнула с громким скандалом и «отличными рекомендациями». Бойченко рвала и метала, словно мстила за себя молодую, некогда «святую и гордую», а потом… После скандала с увольнением практикантки Оли, народ в ПНДР содрогнулся. Но воровать не перестали. Нести стали меньше и осторожнее. Тогда Бойченко устроила тотальную чистку. Треть выстоявших после бури спешили предупредить новеньких сотрудниц. Воровство свелось к минимуму — если и брали, то уже не из новых поступлений, а из списанного, отслужившего свое. Так Бойченко почти «построила» коллектив, чем заслуженно снискала славу «ужас, какого монстра». А потом появилась Анна Гурьева. Она то и напомнила однажды как бы невзначай, кому Галина Степановна обязана своим назначением на пост главврача. Вспомнив о ней, Бойченко посмотрела на часы: «Пора». Начальница выглянула в окно. Проклятый снегопад не прекращался. На земле мокрые белые хлопья превращались в грязно-серую соленую жижу, которая без всякого сожаления разъедала как итальянские сапоги, так и китайские дутыши. Машины заносило на поворотах, и они в отместку обливали холодным и мерзким «кофе с молоком» случайных прохожих. Те матерились, вскидывали руки к небу, вспоминали недобрым словом дворников и градоначальников, проигравших войну со стихией. Бойченко, уныло посмотрев на все это безобразие, распорядилась подать к крыльцу служебную машину. Несмотря на непогоду, до кафе на Черной речке, в котором была назначена неофициальная встреча, доехали быстро. Бойченко отпустила водителя, уверив, что домой доберется как-нибудь сама, и вскоре скрылась за дверью заведения. До встречи оставалось чуть больше десяти минут. Чиновница тоже пришла заранее, главврач поняла это по растекающемуся по залу приторно-сладкому запаху духов. Гурьева была из тех женщин, неприлично навязчивый аромат которых всегда опережает свою хозяйку. О значительности своей персоны Анна Михайловна оповещала не только запахами, но и крупными яркими бусами, массивными браслетами, тяжеленными серьгами, ярко рыжей короткой прической, алыми губами, густыми в комочках ресницами, пышным воротником жабо, не менее объемным подолом юбки из жаккарда. «Стилиста бы на украденное себе прикупила, а не побрякушек из пластика», — с презрением подумала Бойченко, что не помешало ей широко улыбнуться и расплыться в елейном приветствии. Та ответила ей чуть менее учтиво — могла себе позволить по статусу. После непродолжительного обмена любезностями дамы перешли к делу. — Ох, и задал пороху нам это щелкопер, — вздохнула Гурьева. — Хорошо хоть его запрос сразу на меня спустили, а не на главу. Хотя в Комздраве, и это уже точно известно, с этим журналистским письмецом тоже ознакомились. Позвонили оттуда, «настучали по голове». Завтра у меня встреча с замом у них. — А что, Анна Михайловна, вы сами думаете? Нет ли у вас каких предположений, откуда ветер дует? — осторожно поинтересовалась Бойченко. — Ты бы, Галь, сама мозгами то пораскинула, прежде чем такие вопросы задавать, — одернула главврача Гурьева. — О твоем ведь учреждении речь. Подумай-ка, кому ты дорогу перешла. Нрав то у тебя суров, враги-то наверняка имеются? Справки об этом корреспондентишке Неваляеве мы навели, конечно. Никто его особо и не знает в городе. Блог у него есть, выкладывает там свои опубликованные в прессе статьи. Судя по ним, к здравоохранению он очень не равнодушен. И Комздрав он уже не раз «пинал». Там даже история, говорят, была какая-то мутная. После очередной его статьи комитетовские от имени самого Кубрика в редакцию письма гневные слали, опровержения требовали. И знаешь что? Газетчики письмо главы комитета опубликовали, а рядом с ним новую статью забабахали, да похлеще старой. И ничего ни журналисту, ни редакции за это не было. Вряд ли в журналистишке обостренное чувство справедливости взыграло, очень я сомневаюсь, что он по собственной инициативе это делал. Только вот, кто стоит за ним и за редакцией, неведомо. Возможно, это вообще чисто комитетовские разборки, а мы так подвернулись только. Но расслабляться нельзя. Я вот уже и ответ набросала. На-ка, глянь. Бойченко взяла бумагу и пробежала глазами по тексту: «…бюджет СПб ГУЗ «Психоневрологический дом ребенка № 17» на 2009 год сформирован в соответствии с Территориальной программой государственных гарантий оказания гражданам Российской Федерации бесплатной медицинской помощи… и утверждён… Что касается государственного контракта № 3652… на поставку детских подгузников… действовали исходя из годовой потребности». — Это же отписка! — изумленно вскинула брови Галина Степановна. — В запросе было больше двух десятков вопросов. Гурьева от неожиданности чуть было не разлила чай: — Естественно, отписка! А что мне нужно было написать? Товарищ-журналист, вы ошиблись в своих подсчетах. Согласно интересующему вас контракту, на каждую сиротку приходится не по тридцать «памперсов» в сутки, а по целых пятьдесят, а с учетом благотворительных поставок в рамках акций «Сухая пока» и вовсе по семьдесят. Что поделать, уважаемый корреспондент, наши детки особенные, какают и писают не в пример чаще обычных… Обхохочешься! — Но если он процитирует этот ответ в статье? Это же курам на смех, — выдала Бойченко, мысленно обругав себя за бестактность. — Курицы, если ты про волонтеров с форумов, не поймут, — ухмыляясь, ответила Анна Михайловна. — Они скорее возмутятся наглостью журналиста. Это ж надо в святом усомниться. Но! Никакой статьи быть не должно! И это уже твоя забота. — Да что же я могу? — пожала плечами главврач. — Можешь-можешь. Свяжешься с ним и будешь очень любезной. Выпьешь с ним чаю, или еще чего, будешь улыбаться. Если надо экскурсию по учреждению проведешь, покажешь, как там все замечательно. Что угодно делай, но он должен заткнуться. — А, может, и вы со своей стороны как-то можете? — Не могу! Поздно. Звонил он мне уже. Ну, я растерялась. Это ж надо было быть таким дерзким. Короче послала я его. Еще связь оборвалась некстати, он, наверное, подумал, что я трубку бросила. — А вы не бросали? — Ты думай, вообще! На этой «оптимистической ноте» разговор о делах закончился. Потом были ничего не значащие, но обязательные вопросы: «Как сама? Семья? Дети?» Стандартные ответы: «Спасибо, все хорошо, просто прекрасно». — Тебя подвезти, ты ж вроде шофера отпустила? — Спасибо, не стоит, хотела забежать рядом в магазин, а там сама. — Ну, пока тогда. — До свидания. «Какой уж тут магазин? Прокачусь на метро, на людей посмотрю» — подумала уже на улице Бойченко. Снег все валил. Но здесь на площади у метро с нагло выпячивающейся в центре нарядной елкой, в свете ярких огней эти огромные пушистые хлопья казались уже не назойливыми противными белыми мухами, а сказочными мотыльками, напоминающими о скором празднике. «И ведь не совестно там никому в небесной канцелярии. Рапорхались тут, окаянные», — поморщилась директриса, смахивая снежинки с пальто, — а люди-то люди, улыбаются чего-то. До Нового года еще, как пешком до Китая, а они довольнешеньки». Так, лаская свою боль и обиду, она и не заметила, как поток толпы внес ее в метро. На эскалаторе Галина Степановна почувствовала себя лучше. Здешний народ был явно одного с ней настроения — повсюду хмурые лица, потухшие глаза, опущенные плечи. «Еще бы отбатрачили день на каких-нибудь идиотов, да еще и нагоняй получили от хозяев. Вот только у вас хотя бы официальные начальники, а у меня Гурьева… Хотя что Гурьева — тот же винтик». В вагоне Бойченко уже рисовала в голове картину, где Анна Михайловна отчитывалась перед замом председателя Комздрава Осиповым. В воспаленном мозгу писались и диалоги: — Ах, Иван Васильевич, извините-простите, неувязочка получилась, — сконфуженно оправдывалась Гурьева. — Но вы не переживайте так, вопрос с прессой мы уладим, уж я обещаю. — А ты, Анюта, не обещай, — одновременно снисходительно и пренебрежительно тыкал ей зампредседателя. — Ты, Ань, лучше головой думай почаще, а не тем местом, которое жаккардом украшаешь. А потом в импровизированном фильме главврача Осипов докладывал обстановку председателю Кубрику. Иван Васильевич дрожал, а начальник брезгливо куксился, стучал кулаком по столу и грозился им же настучать по темечку подчиненного. «И, возможно, потом и Гурьева, и Осипов уже дома предадутся воспоминаниям о том, как когда-то они были честными и неподкупными, и трава была зеленее, может, даже в тоске выпьют по стопке горькой, а после крякнут: «Система, чтоб ее, ничего не попишешь», — фантазировала Бойченко. — И в чем-то ведь будут правы». «Станция Озерки», — прошипел динамик в вагоне. Фантазерка чуть замешкалась, но все же успела выскочить из вагона. Неуклюже перепрыгивая через свежие сугробы Бойченко добралась до своего дома, типового «корабля» периода «развитого социализма». В парадной в нос как обычно «ударило» чем-то затхлым. На скрипучем и трясущемся лифте Галина Степановна поднялась до своей квартиры. Распахнув дверь, Бойченко с тоской окинула взглядом свое хозяйство. «А пригласить что ли этого журналиста в гости, пусть удивится тому, как скромно нынче живут хапуги, — промелькнуло в голове женщины. «Эх, даже на приличную мебель с евроремонтом не наворовала», — подвела она безрадостный итог, закинув пальто на старенькую вешалку. Главврач прошла в единственную комнату своего жилища, рухнула на продавленный диван производства «Ленинград» и замерла, уставившись на чешскую стенку, купленную ей двадцать с лишним лет назад по большому блату. На полках блестел хрусталь — тоже символ достатка в те времена, фарфоровые статуэтки, пылились книги, приобретенные в длиннющих очередях по спецталлонам. «Да уж, будучи простым советским педиатром, я жила не в пример богаче, чем сейчас и, как не парадоксально, честнее», — вздохнула Галина Степановна. — А теперь, шакал я паршивый… все ворую и ворую». Бойченко себя почти не обманывала, хотя и драматизировала ситуацию. Быстро обогатиться на той коррупционной цепочке, одним из звеньев которой она являлась, было не просто. За участие в схеме и за молчание она получала лишь десять процентов, при обороте в шесть-семь «липовых» контрактов в месяц. В денежном выражении «левак» достигал ста пятидесяти, а при «удачном стечении обстоятельств» двухсот тысяч рублей. Из приходящихся на Бойченко «дополнительных» пятнадцати-двадцати тысяч рублей, часть нужно отдать бухгалтеру Тане, через которую проходили почти все документы. Двухмиллионные «памперсные» контракты были столь же редкими, сколь и рискованными. За все директорство Бойченко так по-крупному «повезло» четыре раза — деньги ушли на улучшение жилищных условий для ее сына и дочери. Оставшиеся девяносто процентов от «левака» оседали в карманах чиновников Комздрава, представителей подставных фирм-поставщиков, в случае если контракты «разыгрывались» на аукционах, и специалистов районной администрации, «курирующих проект». В Выборгском районе таким куратором была Гурьева, ей перепадало процентов пятнадцать от каждой «сделки». Вот только псевдозакупок с ее участием было уже не шесть-семь. Дань она собирала не только с ПНДР № 17, но и с нескольких поликлиник, больниц, детских садов, с руководством которых в свое время удалось «договориться». «Договариваться» Гурьева умела. Немножко лести, чуточку шантажа, щепотка философских рассуждений о том, что «так устроен мир» — вот нехитрый рецепт вербовки новых участников. Анна Михайловна никогда не давила сильно, всегда давала время подумать, по истечении которого обычно просто доставала из рукава пару козырных карт. Бойченко вспомнила, как сама попала в сеть. Первой ее реакцией на предложении Гурьевой было возмущение и негодование. Она даже поделилась этой историей с той самой бухгалтершей Таней. Та подыграла: — Ужас, Галина Степановна, ужас, что творится! — Может, сообщить, кому следует?», — советовалась начальница. — Можно. Но будет ли толк? Себе только навредите, — отрешенно ответила та. А через неделю Гурьева пришла к Бойченко на работу и мягко напомнила, что именно ее рекомендация была решающей в вопросе назначения той на должность главы. Галина Степановна вспыхнула, а чиновница протянула ей какие-то бумаги. Бойченко взглянула на ворох заявлений и объяснительных и все сразу же поняла. Еще, будучи замом главного, она как-то настояла не госпитализировать во время эпидемии больных детей в больницы. «Сами мы в нашем карантинном боксе быстрее победим грипп, мы же подноготную каждого малыша знаем, кому что можно, что нельзя, у кого какая аллергия, да и психологический аспект немаловажен», — убеждала она тогда руководство. С вирусами действительно справились быстро. Вот только в тот же период умерла двухлетняя Маша. Не от гриппа. Девочка с тяжелым пороком сердца и не могла, по прогнозам врачей, прожить более полугода. По бумагам, собранным Гурьевой выходило, что трагедия эта была связана с «самоуправством» Бойченко. На следующий день Бойченко вновь заговорила со своим бухгалтером: — А ведь права ты была, Танюша, скрутили меня по рукам и ногам. Понимаешь, такое дело… Мы же ничего-ничего не решаем. Как бы это объяснить… — Да, я все понимаю, Галина Степановна, — спокойно оборвала мнущуюся начальницу Таня, — надо так надо, мы люди маленькие, подневольные. Каким будет мой процент? Когда дело было сделано, Гурьева пыталась даже подбодрить Галину Степановну. Убеждала ее, что в других Домах малютки все устроено точно также. Бойченко возражала, ссылалась на подругу, возглавляющую учреждение в соседнем районе, дескать, никогда от нее ничего подобного не слышала. — Ты, что совсем того?! — выпалила та. — Кто ж о таких вещах расскажет? Смотри и ты не болтай. Потом Галина Степановна приводила в пример данные статистики расходования городского бюджета на здравоохранение. — Я тут случайно совершенно ознакомилась со сводной ведомостью Комитета экономического развития. Так вот, в ПНДР ни Калининского, ни Красногвардейского, ни Невского района, например, по сто тысяч на дезинфекцию, по двести на справочную литературу и по пятьсот на ползунки в месяц не отчисляется. — А ты меньше ерундой занимайся и больше делом, — цыкнула тогда Гурьева. — Все это говорит только о том, что в тех детдомах плохие хозяйки, не могут своим подопечным выбить положенного. На дезинфекции они экономят. Антисанитария, значит, там! А ты ребят тех видела. Они, может, в обносках ходят. А у нас все чистенько, аккуратно, и малыши всегда нарядные. А то, что о себе не забываем, так это… Я тебе так скажу за те крохи, что нам положены, таких сложных деток, как наши, любить невозможно. Нищий врач — злой врач. Злой врач — убийца… Закончив с воспоминаниями, Бойченко встала с дивана, подошла к угловому столу, включила компьютер — предстояло проверить, почистила ли Вероника волонтерские ресурсы от ненужных фотографии и текстов. Первым делом Галина Степановна вошла в виртуальное сообщество благотворителей в соцсети — здесь ПНДР № 17 была посвящена отдельная группа. Бойченко отметила, что с сегодняшнего дня группа стала «закрытой», ее информация была доступна только для членов сообщества. «Это хорошо, — подумала главврач. — Но этого мало, журналисты могли туда уже внедриться». Еще женщина заметила, что фотографии документов и чеков все же исчезли, а вот темы с объявлениями о сборе средств на подгузники, дезсредства, одежду и игрушки, остались. Мелькали и посты, подводящие промежуточный итог: «Уже закуплено пятьдесят упаковок подгузников, девочки давайте еще напряжемся…» После Галина Степановна перешла на «Родительский форум», где сразу открыла тему, посвященную «подшефному ПНДР № 17». Глаза резануло первое же объявление: «Дому ребенка требуется: «17 матрасиков и 17 сменных чехлов — 21314 руб. Снова нужны «Адрилан», «Пемолюкс», «Санокс», туалетная бумага, салфетки, мешки для мусора, жидкое мыло в канистрах и сандалии для деток (только новые!): 10 размер — 3 пары, 10,5 р. — 5 пар, 11 р. — 4 пары… Ищем спонсора на оплату штор в сенсорную комнату (15 тыс. руб.) и на палас туда же (20 тыс. руб.). Примем ползунки и кофточки, но только новые с чеками…». «Вот ведь курицы-то! Только новое им подавай! — мысленно негодовала Бойченко. — Интересно, с какими лицами это читают обычные мамочки, а не жены богатых «папиков», играющие в благотворительность? Зачем в открытом доступе-то писать про «новое»? Мягче же надо, мягче, черт возьми!». Бойченко в сердцах закрыла окна всех сайтов и вернулась на диван. Легла и вновь окуналась в пучину памяти. На этот раз она «нырнула» в девяностые. Финансирование детских домов тогда резко сократили и работники учреждений, практически все от нянек до главврача сами вынуждены были искать спонсоров. Среди новоиспеченных бизнесменов тогда еще не модно было жертвовать сиротам и церквям, поэтому благодетели чаще находились среди обычных людей, которые и сами-то еле сводили концы с концами. Тогда в детдома несли все: одежду, пережившую несколько поколений, игрушки, выпущенные еще в шестидесятых, застиранное постельное белье, рваные занавески, даже продукты. И брали все. Растаскивали те же пожертвования. [ header = Часть третья ] Вот и сама Бойченко впервые украла не у государства, а у обычных сердобольных граждан. Тогда как раз родилась Ксюшка, а Мишку надо было собирать в первый класс. Зарплату задерживали уже несколько месяцев, да и можно ли было назвать те жалкие подачки заработком, достойным педиатра. Муж, профессор Мединститута, не выдержав, перестроечной бытовухи сбежал. С пафосом лишь бросил на прощание: «Я ученый, мне, быть может, суждено сделать ни одно открытие в области медицины, а я тут должен думать о том, на каком складе продаются самые дешевые пеленки и смеси. Нужно уметь обходится малым, я же обхожусь. Наука превыше всего, а не хлеб». Так, сначала прихватив немножко ползунков Ксюшке, потом побольше из новой партии, чтоб лишнее можно было обменять на костюм Мишке, и ступила Галина Степановна на эту кривую дорожку. Когда лихолетье девяностых закончилось, зарплаты бюджетникам повысили, тогда и Бойченко «завязала». Да ненадолго, аккурат, до назначения ее главврачом. «А сейчас, смотри-ка, только новое нам подавайте, прогнило все, — размышляла Бойченко уже то ли в полусне, то ли в полубреду. — Знобит что-то, надо принять какое-нибудь жаропонижающее, желательно еще и успокоительное, и спать». На следующей день напрочь разбитая Бойченко пришла на работу только для того, чтобы предупредить персонал о скором приходе в Дом ребенка представителей СМИ. С утра она позвонила в редакцию газеты и сообщила редактору, что журналиста будут рады видеть в учреждении в любое удобное для него время. Через час позвонил сам Неваляев. Визит был назначен на следующий день. Галина Степановна волновалась и потому отдавала распоряжения не в пример строже и громче обычного: - Все помыть, натереть, отдраить. Чтоб блестело, черт возьми. Полки заставить самыми лучшими игрушками! Бельевые шкафы перетряхнуть, чтоб ничего грязного, рваного! Если хоть пятнышко, хоть пылинку где увижу, прибью. И чтоб сами были при параде, вычищенные, отутюженные, при маникюре и педикюре! Глаза чтоб у всех блестели! И улыбались чтоб искренне! Подчиненные в растерянности кивали, убеждали, что все пройдет по высшему разряду, просили не переживать. Довольная эффектом Бойченко поспешила вернуться домой — ей тоже предстояло привести себя в форму. Следовало не только одержать победу в борьбе с простудой, но и заглянуть в парикмахерскую и магазин, чтобы купить какой-нибудь новый костюм. К назначенному дню и часу Бойченко уже в добром здравии, подтянутая и цветущая сидела в своем кабинете в ожидании корреспондента. В экскурсии она принимать участие не захотела, назначив пресс-гидом своего заместителя. Секретарше она поручила следить за происходящим и докладывать ей новости каждые десять минут. Катя справлялась со своей задачей на ура. — Галина Степановна, они только что посетили бассейн, мужчина остался доволен, — заглянула в кабинет начальницы девушка тут же спеша убежать обратно. Бойченко кивала и махала рукой, иди, мол, бди дальше. Сама она полностью погрузилась в изучение блога Неваляева — дома как-то не досуг оказалось. На его страничке нашла она и ту самую статью, которая наделала много шума в Комздраве, и из-за которой чиновники требовали опровержения. Все оказалось просто. Журналист подготовил критический обзор родильных домов Петербурга. «Черт и что же заставило мужика заняться столь бабской темой?», — пронеслось в голове главврача. Стиль статьи, впрочем, оказался вполне себе мужским, а фактура весьма конкретной. Материал пестрил цифрами, датами, номерами госконтрактов, фамилиями. Из всех описываемых в тексте роддомов обозреватель сильно выделял один, он обращал внимание читателя на то, что суммы, отчисляемые туда из бюджета, сильно превышают дотации других отделений. А потом и вовсе связал свои нехорошие подозрения с одним интересным фактом. Выяснилось, что самый богатый роддом возглавляла близкая родственница зампредседателя Комздрава. — Галина Степановна, корреспондента провели в музыкальный зал, реакция у него вроде нормальная, — опять ворвалась в кабинет Катя. — Да сгинь ты, — бросила Бойченко, сосредоточенная на своих мыслях. Какая-то смутная догадка посетила ее голову. «Черт, а ведь у Гурьевой, по слухам, тоже какой-то родственник в Комздраве окопался, — вспомнила главврач. — Вряд ли это первый зам Кубрика, но все же. Кто-то ведь должен прикрывать. Или, правда, система настолько отточена, и так работают все? Но почему тогда финансирование одного роддома отличается от другого, да и в других детдомах вливания скромнее, чем в нашем. Блефовала ли Гурьева? А, может, тогда взять и рассказать все Неваляеву. Нет не все, но намекнуть, может…» — Галина Степановна, они к вам идут на интервью, — заговорщицки сообщила вновь появившаяся помощница. — Пусть идут, — вздохнула начальница. А уже через мгновение Неваляев Андрей Петрович вальяжно развалился в кресле напротив стола Бойченко. — Вы хорошо подготовились, Галина Степановна, — окинув взглядом главврача, отметил после приветствия журналист. Сказал он это так, что было и не понятно о чем он: об устроенной для него показухе, или о внешнем виде собеседницы. Бойченко ухмыльнулась, но вспомнив о наставлениях Гурьевой, дерзкую реплику корреспондента проигнорировала и перешла сразу к делу: — У вас, я вижу, остались еще вопросы к руководству. Что ж я с радостью вам на них отвечу. — Да, собственно они все те же, что и в официальном запросе. Меня интересует ряд контрактов, а именно… — Видите ли, Андрей Петрович, мы ведь существуем не сами по себе, подчиняемся администрации района. И все, что касается закупок, поставок, тендеров, курируется их специалистами, мы лишь принимаем то, что нам отпускается. Поэтому логично было бы… — Опять-таки футбол, значит. Опять-таки «динамо». Администрация нас уже обрадовала своим креативом. Признаться, за неделю могли бы придумать и что-то более оригинальное. Бойченко развела руками. «Глумится гад, такому не доверишься, — подумала она про себя. — А ведь была надежда. Нет, нельзя, такой раздавит в своих опусах, воспользуется моей слабостью, моей откровенностью и выплюнет…» — Жаль, Галина Степановна, очень жаль. Я все же надеялся, что из нашей беседы что-нибудь да выйдет, — Неваляев встал с кресла и приготовился выйти за дверь. Его остановил голос Бойченко: — Вы бы, Андрей Петрович, ей богу лучше бы про то, что мы деток на органы продаем, написали, или хотя бы про то, как мы отдаем младенцев на усыновление американским убийцам, — бросила напоследок Бойченко, тут же мысленно обругав себя за несдержанность. — Я что похож на идиота? — ухмыльнулся Неваляев. Что-то заставило его вернуться в кресло. — Я понял. Вы полагаете, что вас кто-то «заказал», что за мной кто-то стоит, что мне хорошо заплатили? — Ах, еще нет, но, значит, заплатят. Непременно заплатят, не переживайте, вы ведь хорошо поработали, глубоко копнули, — гневно возразила Бойченко, наплевав на самоконтроль. — Безусловно, целых три тысячи, — Неваляев улыбнулся так широко, что, казалось, вот-вот рассмеется, что есть силы. Главврач посмотрела на него с презрением. «В рублях это тысяч девяносто, — прикинула она. — Мне почти год воровать. А он вот так за пару недель, в крайнем случае, за месяц...» — Рублей, Галина Степановна, рублей, — прочел мысли женщины Неваляев. — Вы что издеваетесь? — главврач уже совсем ничего не понимала. — Ничуть, это у нас гонорар такой за полосу. — Тогда объясните, черт возьми, чем вас так заинтересовали детдома? — Мне поступила информация, я решил проверить, стал изучать документы. — Так вас еще и забесплатно использовали. На вашем сленге это вроде «сливом» называется. — Ну что вы, источник был вполне искренен и, главное, совсем не из влиятельных персон. — Кто?! — Бойченко так сильно сжала в руке карандаш, что тот, не выдержав напора, громко треснул, чем вызвал смешок журналиста. — Галина Степановна, да разве возможно… И потом, что мало у вас недоброжелателей при вашем то взрывном характере? Неужели за годы работы вы ни разу никого не обидели? — Неужели Оля, эта соплячка, — вспомнила она свою первую жертву. — Так ведь то было пять лет назад. — Не знаю о ком вы. Оли, Коли, Маши, Глаши… Я думал, вы все же решитесь, а вы… Мне отчего-то казалось, что вы настоящая совсем не такая, что вы еще способны… ай. Вам интересно только кто вас «сдал», кто «заказал». Ей богу мелко как-то. — Неваляев посмотрел на Бойченко с презрением, жалостью и тоской одновременно и вышел из кабинета. А через несколько дней в газете «Версии и мнения» вышла огромная статья. «Мнений» там было мало, еще меньше «версий», зато много цифр, подсчетов, дат, наименований контрактов и документов, фамилий чиновников, названий подставных фирм-поставщиков. Текст «украшали» фотографии, тех самых волонтерских отчетов, которые позже были удалены из открытых источников. Видимо, Неваляев подсуетился раньше. Были какие-то невнятные комментарии самих благодетелей, дескать, наше дело — собрать и отвезти, а уж что там за закрытыми дверьми… Естественно, процитировал автор статьи и официальный ответ чиновников районной администрации. И цитата выглядела эффектно. Еще Неваляев отдельно указал и то, что представители Комздрава от комментариев отказались и запрос проигнорировали. Галине Степановна сразу позвонила Гурьева и рассказала той, все, что она думает. Позвонили и из Комздрава, отчитали и предупредили, что нагрянут с проверками и во всем разберутся. Конечно, Бойченко столкнулась с косыми взглядами своих подчиненных, хоть вслух никто и не решался ничего сказать. Галина Степановна думала, что сойдет с ума, но не сходила. Ей казалось, что еще немного и разорвется сердце, но проклятое не разрывалось. Она ждала, когда за ней придут, закуют в наручники и уведут, не приходили. Тогда она, наконец, нашла в себе в силы оторвать взгляд от телефона, а руки от злополучной газеты, встала из-за стола. Покинув рабочий кабинет, она вышла в коридор и последовала тем же маршрутом, что несколько дней назад прошел Неваляев. «Вы хорошо подготовились», — вспомнились ей его слова. Окинув взором музыкальную комнату, она поняла, что подготовились даже лучше, чем следовало — так все блестело и сверкало. «Ишь, все-все инструменты вытащили, нам бы и филармония позавидовала», — подумала женщина. Тут же взгляд ее устремился на фотографии воспитанников детдома. На картинках карапузы пробовали на вкус и на ощупь балалайки и бубенчики, позировали у пианино, улыбались. И все равно они казались какими-то грустными. «Все-то у вас есть, да только нет блеска в глазах», — горько скривилась Бойченко. Бассейн предстал таким, будто только час назад здесь закончился большой и веселый праздник — повсюду яркие надувные игрушки, круги и матрасики, разноцветные горки и лесенки. «В аквапарк ходить не надо», — подытожила главврач. Стены «предбанника» тоже были украшены цветными детскими снимками. Даже на замерших картинках было видно, что малыши, примеряли надувные круги и спускались по лесенкам как-то неловко, неумело, словно боясь испортить, разрушить дивную сказку. Затем Галина Степановна проследовала в самую старшую группу, комнату детей-четырехлеток. В зале было тихо и спокойно, малыши возились на полу, воспитатель с нянькой сидели на скамейке у стены, обсуждали что-то свое чисто женское. Увидев, начальницу, они встрепенулись, воспитатель заняла место за столом, а ее помощница скрылась в кладовой, делая вид, что что-то там ищет. — Что-то случилось, Галина Степановна? — нервно спросила первая. — Ничего, — только и буркнула Бойченко, проходя вглубь комнаты и все пристальнее, наблюдая за детской игрой. Игра эта протекала вяло, без веселого шума и гама, как это обычно бывает на детских площадках или в детских садах. Коля без энтузиазма катал по полу машину, рядом с ним на коленках ползала Света, просто так ползала, ничего не катала. Как-то отрешенно на них, или точнее сквозь них смотрел Витя, без интереса крутя в руках плюшевую обезьяну. Те, кто побойчее, пробовали лазить по шведской стенке. Карабкались, торопились и все равно напоминали улиток. Почти все дети здесь были с каким-нибудь недугом и уж точно все с задержкой развития. «А еще с задержкой любви, задержкой сочувствия и понимания», — пришло в голову женщине. Бойченко посмотрела на воспитателя, та усердно изучала журнал наблюдений и даже что-то туда записывала. Галина Степановна понимала, что через полгода девушка покинет детдом и устроится куда-нибудь в агентство по подбору нянь и гувернанток. В частных компаниях подобного толка очень ценили соискателей с опытом работы в госучреждениях. А еще через пару месяцев воспитательница, вероятно, перетащит и свою подружку, застрявшую в кладовой. Бойченко слышала, что та уже посещает какие-то курсы повышения квалификации. «Педагоги ведь убегают отсюда через полгода работы в коммерческие клубы раннего развития, и эти убегут, — рассуждала Бойченко. — Одни приходят сюда за «опытом», другие устраиваются беременными, чтоб получить декретные, третьи хотят перекантоваться годик, потому что провали экзамены. И никто уже давно не идет по призванию. И все несут отсюда. Думают, возьмут немного, не убудет. Все есть у этих детей: красивая одежда, новые игрушки. Всего в достатке. Финансирование хорошее. Вот только не понимаем мы глупые, что не штанишки и кофточки отбираем, не апельсины уносим, а любви лишаем. И ведь дети хоть и не знают, не видят, но чувствуют. Не обманешь их. Потому и в глазах их сначала недоверие и робость, потом нотки злости и обиды, а уж дальше…» Ни слова не говоря, Бойченко вышла из комнаты и проследовала в свой кабинет. Она посмотрела на часы и подумала, что пора ехать домой. «Вероятно, сегодня меня арестовывать не будут», — логично предположила она, доставая из шкафа сапоги и пальто. Вид за окном был безрадостным, снег уже не просто сыпался, словно небесное покрывало лопнуло от натяжения невиданной силы, он хлестал по щекам испуганных прохожих, колотил с силой по стеклам машин. По радио передали о каком-то доселе неизвестном циклоне, сообщили также, что весь город стоит в пробках. «Еще не хватало просидеть три часа в тесном салоне с водителем, который тоже, наверное, в курсе. Ничего, пора привыкать к метро», — решила Бойченко, закрывая дверь кабинета. Дома Галину Степановну встретила привычная тишина и мрак. Она зажгла свет в коридоре, комнате и кухне одновременно, потом включила телевизор. По новостям передавали сюжет про чиновников-коррупционеров, женщина скривилась, убавила до минимума звук, оставив только картинку, и включила на кухне радио, чтобы хоть что-то говорило или пело. Потом она загрузила компьютер, вышла в Интернет, зачем-то открыла блог Неваляева. Он уже продублировал газетную статью на своей странице — еще бы такая бомба. Под материалом «висело» немало комментариев. Гурьева была права, люди журналиста все же не поняли: — Андрей, для того, чтобы начать писать эту статью, вам, как минимум, надо было хоть раз посетить малышей вместе с волонтерами. Ради «красного словца» вы лишили многих людей возможности общаться с детьми. Правда, бывает разная. Своей статьей вы сделали плохо не только людям, которые честно делают все возможное, чтобы помочь детям, но и самим малышам… — Может, оно и здорово, писать про сомнительные моменты в работе детдомов. Только как бы детям от этого не стало хуже. Вот перестанет администрация идти на контакт с волонтерами после этого, и кто пострадает в результате? У нас социальная система прогнила настолько, что если кто и болеет душой за детей, то это вот те самые благотворители. И оттого, что там детям выписано на бумаге и проходит по документам, попы у них суше не станут, и нужды не покроются… «Небось, Веронике из фонда сегодня тоже пришлось несладко. Интересно было бы понаблюдать, как она оправдывалась перед своими благодетельницами. Похоже, она свалила все на «продажную желтую прессу», поди, с ее подачи тут волонтеры раскудахтались, — сообразила Бойченко. — О, и сама она вступила в полемику с корреспондентом»: — Какая мерзкая статья. Сколько вранья! Волонтерские отчеты прошлогодней давности вы связали со свежими контрактами. Неужели случайно? И эти комментарии наших коллег из других фондов… Я связывалась с ними, и они говорят, что даже интервью вам не давали. Зачем? К чему вся эта гадость? Неваляев не растерялся и сразу расставил все точки над «i»: — Уважаемая, Вероника. Отчеты и контракты соответствуют одному временному периоду. Мне это не сложно доказать, опубликовав в открытом доступе скрины всех страниц с форумов и сообществ, которые вы почему-то резко почистили. Ровно как не сложно мне выложить и аудиофайлы с записью бесед с вашими коллегами из других организаций, которых почему-то вдруг накрыла амнезия. Помнится, я и вам предлагал официально выразить свою точку зрения, вы отказались, так чего теперь после драки… За ответом журналиста, следовали новые сообщения, похожие друг на друга по тональности и по сути претензий. На их фоне почти потерялись комментарии, которые чуть проливали свет на фигуру Анны Михайловны Гурьевой: - … эта мегера Анна Михайловна одним росчерка пера сместила с должности главврача поликлиники № 43 только потому, что та не захотела агитировать пациентов голосовать на выборах за всем известную партию. Вместо человека, двадцать лет честно работавшего на благо медицины, на пост главы поликлиники указам Гурьевой поставили простого участкового врача. Хотя нет, не простого — супругу прокурора, позже ставшего полномочным представителем президента по северо-западу. А ведь супруг Гурьевой тоже из этих… «Да какая теперь кому разница, кто кого уволил, назначил, кто чей муж. Господи, тоскливо-то как в этих стенах, а не пойти ли мне… — Бойченко задумалась на мгновение, потом сама себе ухмыльнулась. — В пятьдесят просто так бродить по Невскому в метель — это ли не начало сумасшествия». Потом Галина Степановна встала, оделась и вышла из дома. Бойченко покинула метро на канале Грибоедова. На главном проспекте города, несмотря на непогоду, было шумно и многолюдно. На мостике, открывающем шикарную панораму на Спас на крови, как всегда толпились туристы с фотоаппаратами и видеокамерами. «Что же они наснимают в такую пургу? — удивилась Галина Степановна. — Нашли развлечение. А может мне их развеселить?» Женщина вдруг представила себя прыгающей с моста: «То-то будет потеха! А что, хороша я буду, неуклюже барахтающаяся в этом отражении разноцветных огней». Бойченко мысленно посмеялась сама над собой и пошла в сторону Фонтанки. [ header = Заключительная часть ] На встречу попадались беспечные влюбленные парочки, что-то выкрикивающие футбольные фанаты, не менее громкие иностранцы в ярких шапках и шарфах. Всех их переполняли эмоции, все они жили. А жила ли Бойченко? «Чтобы жить, надо бороться, — подумала женщина. — Но как? На что я способна в свои пятьдесят, застрявшая в этой порочной системе? Решиться на поступок и заведомо проиграть? Так, может, все еще и уляжется, а если начну ворошить… Тогда точно крах. Меня можно и списать. А дети? Каково будет Мишке, экономисту, работающему в солидной фирме? А Ксюшке, начинающему социальному адвокату? Мать ворюга. Да еще и детоубийца — историю с Машенькой, конечно, тоже припомнят». Главврач дошла до Аничкова моста. Здесь из-за всех сил «брыкались» кони Клодта, они стремились освободиться от человеческих уз. Рядом с ними Галина Степановна почувствовала себя еще ничтожнее — она-то давно не сопротивлялась. В композиции одной из скульптур жеребец таки опрокинул укротителя на землю. «А может, все-таки есть еще шанс? — понадеялась, было, женщина, но тут ей вспомнились строки Блока: «И на узде в напряженьи молчанья вечно застывший висел человек». Так и есть, это же меня и повалили, а скоро еще и затопчут, как этот вот замахнулся копытом». Постояв немного на мосту, Бойченко свернула на Набережную Фонтанки: «Подальше от всей этой суеты, и чтоб не ослепляли блеском своих глаз такие неуместно счастливые прохожие». Она неосознанно скрючилась, проходя Городской суд, сжалась, минуя мрачный Михайловский замок, свернула на тихую Мойку. Остановилась Бойченко на Первом Садовом мосту. Здесь было тихо и темно. «А что если и в самом деле, взять и поставить точку? — вернулась к размышлениям женщина, держась за грязно зеленые перила. — А ведь это, черт возьми, единственный выход»… — Мадам, разве можно так напиваться в ваших-то летах, — одернул ее чей-то мужской голос. Бойченко оглянулась, к ней приближался какой-то непонятный силуэт в темном пальто и шляпе. Через минуту она уже могла разглядеть черты лица незнакомца: великодушно сдержанная, прячущаяся в аккуратной бородке улыбка сочеталась с дерзко смеющимися огоньками глаз. Мужчина протянул ей руку и вновь заговорил: — Нехорошо, говорю, выпивать без меры. — Что? Да с чего вы взяли? Да я вообще не пью. Я сама врач, — затараторила, приходящая в себя Галина Степановна. — Вот как, просто как бы вам это сказать… Когда такая серьезная дама, пыхтя и кряхтя перелазит через перила моста… Это выглядит достаточно смешно и нелепо, ни капли не романтично. Мне кажется, трезвый взрослый человек должен это осознавать. Вот если бы вам было шестнадцать, тогда да. Тогда эта сцена и могла бы стать эффектной, а тут… В вашем случае из жизни уходят обычно без лишнего шума и привлечения внимания — дома в одиночестве, наглотавшись таблеток, например. — Да, что вы городите, черт бы вас побрал? Что вы понимаете? — оборвала мужчину Бойченко. — Это вы не понимаете. Вы полагаете, сиганув сейчас в реку, вы преспокойно ушли бы под воду? Нет, уважаемая, первым делом вы бы почувствовали, как в ваше тело впиваются тысячи игл. Поверьте, сейчас не лучшая погода для купания. И, знаете, что было бы дальше? Вам бы вдруг безумно захотелось жить. Вы бы стали барахтаться, кричать, отвлекать прохожих. Посудите сами, там в парке может кто-то кому-то впервые признается в любви, а тут вы так некстати решили поплавать. Не хорошо. — Значит, все же таблетки? — Как вариант можно. Людей уже не побеспокоите, хотя… Вы как врач должны знать, что такой способ сведения счетов с жизнью порой приводит к сбоям в работе кишечника. В общем, может статься, что вашим близким придется, как следует, повозиться с вашим телом, прежде чем положить его в гроб… — Какая мерзость! И что же вы предлагаете? — Для начала успокоится, согреться крепким чаем в каком-нибудь уютном кафе. Я могу составить вам компанию. Право, мне это ничего не стоит. Я, представьте себе, просто гуляю. — В такую-то погоду, гуляете? — А почему нет, метель прекратилась, а снег… Эти прелестные мягкие снежинки… Разве могут они доставлять неудобство? Бойченко посмотрела наверх — в тусклом свете редких здесь фонарей эти воздушные хлопья и, правда, вновь походили на безобидных мотыльков. Она протянула руку незнакомцу…
***
На следующий после инцидента день Бойченко сняла с себя полномочия главврача. Ее никто не принуждал и не намекал даже. Все произошло в буквальном смысле, по ее собственному желанию. В течение первой недели после увольнения Галина Степановна еще опасалась огласки и того, что за ней придут. В течение второй ждала этого — слишком нестерпимыми были муки совести. Но ничего не происходило. Все участники той истории и Гурьева, и чиновники Комздрава продолжали занимать свои посты. На третью неделю Галина Степановна решила пойти в милицию с повинной. Ее отговорил Алексей Викторович — тот самый незнакомец с Мойки: «Подожди с громкими заявлениями. Вероятно, есть и другой способ. Поступок должен быть не формальным, и не полезным даже, а… не знаю, как объяснить. А то ведь благими намерениями, сама знаешь, куда дорога вымощена». А потом наступил Новый год. — А переезжай ко мне, — выдал Алексей Викторович после боя курантов. Бойченко закашлялась, поперхнувшись шампанским. — А что? — продолжал тот. — Твое скромное жилище продадим. Сколько ты там украла за пять лет, аки шакал паршивый? С продажи сможем компенсировать? Галина Степановна открыла от удивления рот: — Как ты это себе представляешь? Здравствуйте, дорогие коллеги! Я тут приворовывала, вот пришла вернуть? — Зачем же так грубо. Неужели в твоем бывшем детдоме нет никого, кто нуждается в дорогостоящей операции… — Я тебя умоляю, все эти переводы на счет. Да эти деньги утекут также, как испаряются сборы волонтеров. — А мы проконтролируем. -Как?! — Скажи, Галя, твои дети, когда тебе внуков подарить намерены? — Ха, да какие внуки?! Они ж карьеру строят, им, видите ли, рано еще. — А я, Галя внуков хочу. Шестой десяток разменял, а у меня даже детей нет. — Это на что же ты намекаешь? — Ну, не родить же я тебе предлагаю. Усыновим или удочерим кого-нибудь, вылечим, вырастим, на ноги поставим. — Ну, я это… — замялась Бойченко, — я не знаю, это же все так серьезно, это же такая ответственность, это же… — А ты, Галь, подумай. — Я подумаю… За окном послышался какой-то треск, а через мгновение громкие хлопки. Еще через секунду небо во дворе дома раскрасилось миллионом ярких огней…