«Овсянки» — фильм, к рецензии на который не пишется заголовок

Одних обескураживает, других вгоняет в уныние. Кто-то пытается искать смысл и анализировать, читает символы, интерпретирует образы. Иные теряются: «Что это?», «Зачем?», возмущаются, негодуют. Обложка к DVD-диску с фильмом «Овсянки».Некоторым становится неловко, озираются в кинозале, ища лица с такой же реакцией. Иногда, выходя с показа, ерничают: «Каша, она каша и есть», «Не для средних умов», «Нам не понять».

Или же слышится категоричное: «Ну и муть». Но на лицах выходящих людей можно поймать и выражение одобрения, они почти «по-джокондовски» улыбаются — эти что-то поняли, оценили и приняли.

Свое же отношение к получившим три награды на Венецианском кинофестивале «Овсянкам» могу описать незамысловатым: «Черт возьми, зацепило». И все. Никогда не понимала разбор по косточкам. Нет ничего более бессмысленного, чем пытаться понять, что хотел сказать автор. Все что хотел — сказал. Но поистине высшая глупость — пытаться объяснить атмосферное кино.

Фильм Алексея Федорченко именно атмосферный. В «Овсянках» все работает на картинку: пейзажи, интерьеры, ракурсы, движения камеры. Не случайно один из призов именно за операторскую работу. В «Овсянках» все направлено к ощущениям, невнятным, субъективным, ускользающим. Кино на любителя. Кино под настроение.

Отдельно о язычестве мерян. О том, чем, собственно, и заманивали зрителей. И о том, о котором уже многие критики написали как о «диком» и «неаппетитном». О том, которое, опять-таки, черт возьми, в фильме играет. Играет именно из-за того, что отталкивает современного зрителя. «Неаппетитно» не потому, что «дико», а потому что не цельно. Языческие верования в «Овсянках» — всего лишь осколки утраченной культуры, смутные воспоминания ушедшего, обрядовый автоматизм позавчерашнего в поглотившем мерей сегодняшнем.

Кадр из кинофильма «Овсянки».Вопросов бы не возникло, покажи режиссер представителей языческого племени в их естественной среде, веке эдак в IX — X, или в нашу эпоху, но живущих обособленно, гордых, не принявших современный порядок. Но в первом случае мы имели бы дело с исторической документалистикой, во втором — никто бы не поверил.

Но язычества, как такового, в фильме мало. Ровно настолько, насколько его и должно быть. И настолько, чтобы у дотошного зрителя появилось желание, придя домой после просмотра, залезть во всемирную паутину и посмотреть: «А что вообще за мери такие».

И, наконец, о чем же все-таки фильм, если не о язычестве. О любви? Возможно. О «глубинке»? Вероятно. О жизни? Безусловно. О смерти? Может, так даже точнее. Но о чем конкретно? А режиссер его знает. Хотя, подозреваю, что не знает и он.

Я же, посидев над открытым в «Ворде» документом какое-то время, для себя определила «Овсянки еще и как фильм, к рецензии на который не пишется заголовок…