Зомби большого города

Говорят, больше всего самоубийств случается по ночам с пятницы на субботу в апреле. И, черт его знает, что толкает людей на подобные глупости, когда вокруг все просыпается, поет, журчит, цветет, чирикает. samoubiystvo-kak-sposob.jpgСовершенно очевидно, что отказываться от жизни и счастья в тот момент, когда эта жизнь и это счастье только-только проклевываются сквозь еще холодную, но уже такую уютную почву и тянутся к таким ласковым, таким теплым солнечным лучам, абсолютно бессмысленно. Но такова статистика. Мертвая статистика. Но ведет ли хоть кто-нибудь счет самоубийствам душ? Почему-то думается, что если бы такие исследования проводились, то картина была бы совсем иной. Вдруг выяснилось бы, что большинство людей «умирают», продолжая при этом ходить, есть, спать и работать, по утрам в понедельники октября.
* * *
Настроение у Артема Сергеева было прескверное. А каким может быть настроение у человека, если начальство выдернуло его в редакцию с утра пораньше в воскресенье? А хоть бы и в субботу. С каким, по-вашему, настроением, должен перепрыгивать через лужи, слякоть и грязь, человек, который всю неделю работал как вол, и никто этого будто бы и не оценил? А если еще и путь, с учетом непогоды предстоит не близкий, а денег не удалось наскрести даже на маршрутку или метро? А если, к тому же еще и кризис среднего возраста в... почти 25? Шутка ли, полпути пройдено (что там статистика говорит о средней продожительности жизни российских мужчин?). Полпути пройдено, и ничего, как водится, не сделано, никакого тебе следа в истории и никаких тебе перспектив. И даже личная жизнь, такая уже давно не дорогая, а, может, уже и не личная, трещала по швам. «Бросить. Бросить все к черту!», — думал Сергеев, все больше нахмуриваясь в знак солидарности с тяжелым свинцовым небом, — «И брошу, закончу дела и тогда…». Преодолев мрачную Гончарную улицу, где должно быть, когда-то жил кровожадный студент Раскольников, а ныне снимал угол наш персонаж, Артем свернул на шумный и разноцветный Невский. Проспект гудел и играл красками даже в эти серые дни, и все это еще больше раздражало. Раздражали яркие полосатые шарфы иностранных туристов, их возгласы «Вау!» и постоянные вспышки их фотоаппаратов. Бесили дорогие машины, стоящие в пробках и непрерывно сигналящие друг другу, как будто это могло исправить ситуацию. «Заблеяли, ей богу, как бараны в стаде», — пренебрежительно поморщился Сергеев. Подумал и тут же съежился от колючего ветра: «Сидят там, в теплых салонах кредитных машин…». Минут через двадцать Артем был на Стрелке Васильевского острова. Там пахло свадьбами. В подошвы старых ботинок предательски врезались стекла битых бутылок из-под шампанского. «И ведь кто-то женится. Несчастные и наивные. Сегодня гуляют и веселятся, а завтра пополняют статистику разводов», — продолжал накручивать себя Артем. Впрочем, скоро он добрался и до Спортивной, «огородами» прошел к офису редакции и скрылся от непогоды в темной парадной. Летучка была в самом разгаре, и стоило только Артему войти в конференц-зал, как он услышал в свой адрес от главреда: «О, а вот и наш главный герой, подрывник, диверсант и возмутитель спокойствия». Раздался дружный хохот. Сергеев растерялся, и чуть было не раскраснелся, принявшись гадать, чем же может быть недоволен начальник. — А мы тут, вспоминая твою предыдущую командировку на акцию протеста в Химкинский лес и твое последующее вызволение из кутузки, грешным делом подумали, а не отправить ли тебя на сегодняшний «Марш недовольных» работать «под прикрытием»? — снова рассмеялся редактор. — Как это? — только и смог выдавить из себя все еще ничего не понимающий репортер. — Да, все просто, отправим тебя на митинг без «пресс-жилета» и других журналистских опознавательных знаков. Побузишь там. Ну, милиция там тебя под белы рученьки. Представь, какой потом вой можно будет поднять. И, главное, за сколько этот вой можно будет продать нашим спонсорам. — А какие у нас спонсоры, мы ж независимое Интернет-издание? — хлопая ресницами, спросил Сергеев. В зале еще сильнее рассмеялись. — Да не парься ты, шутим мы. Совсем ты чего-то расклеился. А команда на митинг уже укомплектована. Тебе, мы решили, нужно отдохнуть. Тем более, ты у нас на неделе славно поработал. Директор даже распорядился выписать тебе премию, — успокоил журналиста редактор. — А чего тогда попросили прийти? Могли бы и не дергать с утра, — пробубнил Артем. — Да ладно, извини. Мы еще 15 минут назад и сами не знали, понадобится нам твоя помощь или нет. — Так я могу идти? — уточнил Сергеев. — Иди, иди, — одобряюще кивнул главред. Артем вышел из зала, поспешил к гардеробу, но его поймала студентка журфака Верочка. Девушка из-за отсутствия каких либо писательских талантов бесплатно выполняла в редакции роль офис-менеджера. — Артем, слушай, тут к тебе какой-то молодой человек пришел. Он тебя в кабинете для гостей дожидается. Сергеев выматерился про себя и завернул в переговорную. В гостевой он обнаружил своего бывшего однокурсника. Тот сидел на диванчике и читал свежие газеты. — Валера? — удивился Артем. — Ты как здесь? — О, ну, наконец-то, — расплылся в улыбке посетитель. — Для начала, здравствуй, что ли. Уютненько у вас тут. Хорошо. Вот девушка даже чаем угостила. — И тебе не хворать. А чего привело то? По делу или как? Неужто помощь прессы понадобилась? — Понадобилась, Тема. Ох, как понадобилась. Слушай, как бы это, я тут машинку новую купил, в кредиты и долги влез. Ну, в общем, теперь трясут со всех сторон, а у меня с финансами как бы не очень, и я тут вспомнил, ты ж вроде еще полгода назад у меня занимал… Я не с укором, нет, но, может, пора отдать? — Ээээ, — замялся Артем, — отдам, конечно, мне как раз премию выписали… — Во, премия — это замечательно. — Но, мне ее только на неделе выдадут, а сегодня выходной. — Ну, так я подожду, столько ждал. А за какие заслуги вознаграждения, если не секрет? — Да я за одну неделю у нескольких VIP-ов интервью взял, у Марчука и помощника Обамы. — Ух, ты! — не поверив, воскликнул Валера. — А чего это с тобой друзья-товарищи американского президента решили откровенничать с ведущими рок-музыкантами? — Не, ну, договаривалось начальство на самом высшем уровне, а почему мне решили доверить, черт его знает, — заскромничал Артем, почувствовав как будто перемену в настроении. — Сам с обезьянкой «спикал» или через переводчика? — Да я, по сути, только составил оговоренные с начальством вопросы, передал квалифицированному толмачу и на вычитку главреду. Секретарь наша по «мылу» отправила их в Белый дом. Ну, недели через две пришли ответы, мы их поправили, согласовали и в мой текст об угрозе демократии вставили. — Угрозе чего? — захохотал Валерка. — Так это и есть интервью? Во, дела! А чего, главный бунтарь от рок-тусовки? Тоже теперь по мейлу интервью раздает? Артем обиделся, но виду старался не подавать. Настроение вновь испортилось. — Нет, с Марчуком по телефону общались. — Классно, и чего мэтр вещает? — Да в основном о свободе слова, о несправедливости, о законности собраний. Ты ж знаешь, сегодня «недовольные» опять на Дворцовой соберутся, а он за них типа болеет. — Во, а ему-то какого рожна? На кой ляд ему, признанному музыканту, талантливому поэту весь этот кипиш? — Как, на кой, поэт в России больше, чем поэт… — Ну-ну-ну, а чего он сам-то сказал? — Да, что я спрашивать его буду?! — разозлился Артем. — Как? Это ж твоя работа, — удивился Валера. — Есть же определенные рамки… — Кем определенные? Что такого в этом вопросе? Это ж самое интересное! Ну, ты даешь! Совсем головой поехал в своих демшизоидных СМИ. — А ты, стало быть, тоже, как некоторые, думаешь, что Марчук продался или пиарится?! — Не исключено, но может и другое, и вот это-то другое и интересно, а ты… Эх. Журналист еще… Да ладно, пора мне. Пойду я, а ты не обижайся. Попрощались, раздосадованный Артем пошел в свой кабинет, чтоб забрать некоторые бумаги. Еще только открывая дверь, он почувствовал, что в комнате кто-то есть, хотя все должны были разойтись. — Привет, Сергеев, — в углу сидела Лена и как-то странно улыбалась. — Просто день визитов какой-то… — Вот записку твою дома нашла, что тебя срочно на работу вызвали. Сначала тоже хотела письмом отделаться, а потом решила личным визитом порадовать. Я ведь, Тема, вещи собрала, такси тоже уже заказала. Вот. — Ну-у, ты ж хотела уйти. Поговорили обо всем уже. Еще-то что? — Просто потрясающе, поразительное хладнокровие. Что совсем-совсем ничего сказать на прощание не хочешь. — Счастлива будь. Еще что-то? Уговаривать остаться не стану, смысла не вижу. — А ты вообще его в чем-нибудь видишь? — Лен, давай без пафоса истерик. Тем более, здесь. И так не сладко, если тебя это утешит. — Не сладко? Да ведь тебе по жизни не сладко. Ты ведь только и делаешь, что на жизнь жалуешься, да спешишь вечно на какие-то баррикады. Как будто в борьбе-возне есть счастье. Неужели ты не видишь всей бессмысленности твоего существования? — Да причем же здесь я? Посмотри вокруг, сколько дряни, — вдруг завелся Сергеев, и тут же осознал всю глупость своего положения. От него уходила некогда любимая девушка. Эта девушка, сводившая его с ума своими задорными кудрями и вечно смеющимися глазами, сейчас сидела перед ним с абсолютно пустым взглядом. Она была на грани отчаяния. Ей, возможно, было даже хуже чем ему. Она, может, и сама понимала всю абсурдность ситуации, никчемность выяснений, когда все выяснено. Спорить, да еще на полном серьезе, было бы в высшей степени глупо, рассказывать о каких-то отвлеченных вещах тем более. И все равно Артем по инерции продолжал: — Сколько горя и бед. Реальных бед, понимаешь! А не то, что у нас с тобой дутых депрессий. Кругом пьяницы, наркоманы, нищие, бомжи. Неужели ты думаешь, что все это само из ниоткуда появилось? Не было и бац! — А почему нужно непременно искать виновных? — Лена, на мгновение ожила, ее всегда заводил спор. А может так только показалась. Когда она повернулась на свет, тени под глазами стали не так заметны и зрачки словно бы свернули тем прежним огоньком. — Почему ты не допускаешь мысли, что все эти заблудшие души — сами причины своих несчастий, и никакие политрежимы и кровавые премьеры тут не причем? Вот, как у тебя, например. Сказала и расхохоталась. Неестественно. Сквозь слезы, которые должны были быть, но, видимо, совсем перевелись в ее организме. Артем подумал, что надо ее проводить, чтобы избавить себя от уже знакомого финала, но вместо этого он ляпнул очередную глупость: — Всего этого бардака не было в Советском союзе… Лена схватилась за живот и, казалось, что через мгновение она просто начнет кататься по полу: — В Советском союзе не было пошлости, глупости, подлости, предательства, безразличия? Это же вечные пороки! Они и есть основа большинства человеческих бед. Да и тебе ли вспоминать Союз? Ты же в нем не жил. Раньше одни, будучи диссидентами, хаяли соцрежим за цензуру, несвободу и серость, теперь другие гавкают на «кровавую гэбню». Кто ваши вожди? Кто ваши учителя? Теннисный приятель и лизоблюд почившего алкоголика-шизоида, бросившего страну в 90-е в пучину реформ, от которых лихорадит и поныне? Полоумный диссидент, прискакавший из Штатов, ныне гордо именуемым национал-большевиком? А, может быть, лишившаяся рассудка старая дева, ратующая за бомбежки по недемократическим странам? Да, в сущности, какая разница? Все это пыль и грязь, не имеющая отношения к реальной жизни. — Можно сколько угодно говорить о гнилости современной оппозиции, — прервал ее Артем, окончательно наплевав на то, что ситуация вышла из-под контроля. — Но если взглянуть на тех, кто сегодня рулит страной как бы на законных основаниях… Можно долго рассуждать о непростых отношениях власти и «недовольных»… — Борьба грязного с грязным — вот суть их отношений. Вот только к жизни это отношения не имеет… — Нельзя жить в обществе… — Да оставьте ты в покое лысого в кепке. Сегодня у каждого есть все возможности для всего. И вчера они были, и позавчера, и завтра будут. — О каких возможностях ты говоришь? Я почему-то не могу позволить себе ездить на Бэнтли, а вот кто-то, пожалуйста… — Ты просто неудачник! И ты можешь в оскорбленных чувствах выгнать меня отсюда. Но я все равно продолжу, я теперь все могу сказать. Бэнтли — это всего лишь вопрос выбора. Хочешь ее? Не вопрос. Иди в бизнес. Денег нет? Заведи нужные знакомства - пресмыкайся перед сильными мира, улыбайся, ври, демонстрируй лояльность и преданность. И перепадет тебе ссуда от толстосума на очень выгодных условиях. Не подходит? Есть куча вариантов сравнительно честного отъема денег у населения, в смысле накопления первоначального капитала. В конце концов, можно продать какой-нибудь наследный хрущик, чтобы открыть свое небольшое дело. Нужно всего лишь кинуть остальных родственничков-претендентов. И книжки умные, конечно, читай, там много советов. Ах, вы не можете через себя переступить через себя? Не способны предать и обмануть? И вообще, вы всю жизнь мечтали нести разумное, доброе, вечное? Так иди тогда проповедуй, в смысле лекции читай в университете, раз призвание. Но не жалуйся на зарплату, не марайся взятками. Получай удовольствие от процесса. И не говори, что у тебя не было выбора. А может мы мечтали писать книжки? Да вот беда - начинающим авторам не пробиться на рынок, если не писать ширпотреба. А истинным искусством не прожить. Ах, мы несчастные! А ты пиши в свободное от работы кочегаром время. А то условий тебе, видишь ли, не создали… — Какая чудная формула, девочка. Что до зарплаты, когда же я жаловался? Это ты у нас мастерица хныкать из-за моих «грошей». — Артем ухмыльнулся, ему показалось, что он что-то понял. — Да ты еще просто не видела жизни. Да тебе просто не с чем сравнить. — Да куда мне до тебя. Это же ты у нас родился и вырос во второй столице и испытал все «тяготы» от загнивания советского режима и перестройки. Все ж из детства. Фрейд говорил. Ты же на всю жизнь «травмирован» обилием в детстве бананов и возможностью получить в подарок от чернокожего дяди жвачку на Дворцовой площади. И джинсы… У тебя ведь уже тогда были джинсы, хотя бы одни на двоих с братом. А я знаю о дефиците, не застав эпохи застоя, и будучи младше тебя на два года. В нашем закрытом городишке ничего не было и в 89-ом и в 90-м. Апельсины — раз в год, килограмм на семью. Бананы? Я вообще думала, что они бывают только сушенными. Шпроты — украшение праздничного стола! Родители брали нас с сестрой в очередь. И мы двухлетние стояли с утра и до вечера, потому что на нас тоже что-то давали. У меня джинсы появились только во втором классе. И до меня их относило человек двадцать. Отвратительные были штаны, очень плохо пошитые. А я родилась в 87! И пионеров уже не видела, и космонавты были не в моде, а дефицит с очередями, пожалуйста. — Ну, и у кого комплексы? По-моему, кто-то просто боится умереть с голоду. Да у вас, мадам, культ денег. Вы, мадам, — типичная представительница общества потреблядства, — резюмировал Сергеев. — О да, вот в 92-93 годах, помню и у нас в Мухосранске все появилось, — продолжала Лена, совсем не слушая друга. — Было все… кроме денег. То есть у кого-то были, конечно. А у нас нет. Отцу-инженеру полгода на заводе ничего не платили, в итоге занимался всем, что только подвернется. Мать тоже после сокращения постоянно бралась за какую-то халтуру. Около года она плела венки для похоронного бюро. А мы с Машкой помогали. Подружки к нам приходили, завидовали: «Вау, классно, цветочки! Это вы сами? Научите, дайте попробовать!». А мы ненавидели эти цветочки. Эту проволоку, для стебельков от которой чернели руки. Эти шершавые лепестки от которых появлялись мозоли. Этот скользкий вонючий клей… Лена становилась в глазах Артема все более жалкой. Он даже не стал скрывать своей брезгливой ухмылки. — Ухмыляйся, — кивнула девушка. — А ведь все равно мое детство самое классное, самое счастливое. Но это с позиции ребенка. А позиция моей мамы заключалась во фразах: «Как завтра жить? Чем накормить?» И не только моей. И знаешь, что самое страшное, я вдруг поймала себя на мысли, что я превращаюсь в такую же вечно озабоченную озадаченную тетку. А мне 23, понимаешь. Это пошло и унизительно. — Действительно пошло, учитывая, что у тебя нет ни голодающих детей-школьников, ни необходимости плести цветочки. Лена скривилась от внезапной одной ей понятной боли, закрыла лицо руками и брякнула: — И, может, не будет. И не буду я никогда бегать по рынкам, как ошпаренная, скупая макароны по 20 рублей, потому что завтра будут по 50. Как когда то моя мама… Но я не о том, нет. Знаешь, мы как-то, участь во втором или третьем классе, пришли в гости к одному мальчику — у него дома был «видик», нерусский телевизор и, о ужас, компьютер, на окнах жалюзи, двери без фанеры, потолки ровные… Мы были в шоке. Вышли на улицу, и нас окружили покосившиеся бараки с выбитыми окнами, осевшие почерневшие избушки. под ногами бутылки, лужи, грязь. А рядом коттеджи-коробки, огромные и безвкусные. И вот недавно приехала в наш городишко. Избушки то эти почти все покрашены или кирпичем обложены. Многие со стеклопакетами. Под окнами цветочки. Других излишеств нет, но видно, что люди ожили, начали, наконец, созидать, на своем отдельном участке, под своим отдельным окошком. А такие, как ты, опять хотят все разрушить… — Да что я разрушил то?! — не выдержал и закричал Артем. — Да все! Все ты разрушил! Артем зажмурился, но Лена не стала метать в стены подвернувшиеся ей безделицы и продолжила на удивление спокойно. Каким-то отрешенным усталым голосом: - Ты говоришь, что народ нищий, потому что обворован, и поэтому же несчастный. А я говорю, тот, кто не богат, находит счастье в семье, в детях. А те, кто несчастен из-за нехватки денег, просто не хочет, но, безусловно, может, их заработать. Ты говоришь, народ спивается из-за того, что его бросили и обманули, и выхода нет. Но это неправда, люди спиваются из-за собственной глупости и слабости. У каждого есть выбор. И народу уж точно наплевать на вашу мышиную политическую возню. — Что действительно, бессмысленно, так этот наш разговор. — Обиделся? А ведь обидеть можно только того, кто обижается. Разве я виновата в том, что твои собственные идеалы столь хрупки, что тебя может вывести из себя спор с 23-летней дурочкой, бывшей подружкой? Ты, наверное, в глубине души и сам считаешь себя неудачником. — Да признайся ты, во всех спорах ты изливаешь лишь свою личную проблему, свою неудовлетворенность в тех, кто рядом, в частности во мне. За всеми разговорами о том, что счастье не в деньгах, ты, тем не менее, всегда скатываешься в вещизм, вспоминаешь слезоточивые истории про дефицит. Все время приходишь к убогому счастью семьи, купившей новой холодильник. А я просто не вяжусь с образом потенциального «холодильникоприобретателя». Лена вновь переменилась в лице: — Ты бредишь, Тема. Не выспался что ли? Я вполне могу позволить себе на свою зарплату хоть каждые два месяца покупать по холодильнику. И чего, кстати, плохого в людях, радующихся совместным покупкам? Тут дело то не в покупках, а именно в их совместности. Да ну тебя к черту. Она подошла к шкафу, чтоб забрать свой пакет. Уходя, она обернулась и напоследок бросила: — Меня не сильно огорчит роль, еще одной, очередной, оставившей тебя из корыстных соображений. Это, Тема, диагноз. — Ну и, скатертью! Дверь хлопнула, а через минуту, она снова с шумом распахнулась: — Я чего приходила-то? — спохватившись, сказала Лена, — Письмо вот тебе принесла, почитай на досуге. Обождав минут пятнадцать, и поняв, что в третий раз она уже точно не вернется, Артем вскрыл конверт, развернул лист и обнаружил на нем… стихи: «Я быть не могу счастливым», — Сказал мне ты, — «О сколько же дряни и негатива Да ты взгляни. Повсюду пьянчуги и нищие, И бомжи, И прочие души заблудшие, Дети лжи. Вокруг лишь одно предательство И обман, Чиновничье надувательство И туман. Бездушие, деньги, бизнесы, Нет просвета. По ящику мобилы и сникерсы. Где ответы?» То осень, конечно, пасмурно, Но пойми Несчастьем своим несчастными Ты других Так делаешь опрометчиво. Дорогих. Ведь быть не можешь счастливым С теми, кто Тобой одним только дышит, И кто твое В себе бы пронес продолжение… Так-то вот. P.S. А для идиотов поясню, я сделала аборт… И, кажется, убила не только свое будущее, но и свое настоящее… В кабинете раздался сильный треск. Только через минуту Артем понял, что это он сам проломил чьей-то огромной и тяжеленной пепельницей стоящий у стены стеллаж. Следующие десять минут Артем просто сидел и молчал, и, казалось, даже ни о чем не думал. А потом позвонил Кате. — Привет, как дела? Не хочешь встретиться? Погуляем? — Погу… что? Ты, Темка, в своем уме? Погода-то какая, — послышалось в трубке. — А приходи ко мне в офис, посидим, — предложил Сергеев. — А мне что за интерес по офисам к мужикам ходить? Вот кабы в кофейне какой уютной, — ответила собеседница. — Ладно, понял, в следующий раз как-нибудь, — Артем уже приготовился попрощаться, как в трубке что-то неприятно затрещало — Катя смеялась. — О, да мы на мели и в депрессии. Черт с тобой, подходи через часик в наш «Чайный дворик», угощу тебя чашечкой. — Спасибо, чаю мне не хочется, — Артем повесил трубку. После он аккуратно собрал необходимые бумаги, сложил их в папку, а потом, решив не тащить их домой (все равно сегодня за них не возьмется), убрал в ящик. Посмотрев тоскливо в окно, он оделся и вышел. В коридоре он столкнулся с задержавшимся фотокорром, и зачем-то одернул его: — Андрюха, у тебя деньгами не разжиться до следующей недели, я б с премии отдал? — Есть немного, сколько нужно? — отозвался тот. Артем взял у коллеги пару тысяч рублей, поблагодарил и попрощался. Уже на лестнице он вновь позвонил Кате, извинился за грубость, и сказал, что он вдруг понял, что он очень не против чашки ароматного чая или чего покрепче. Погода совсем испортилась. Противный дождь вылился весь до капли, но солнце не спешило выглядывать. Теперь своим крутым нравом решил похвастаться ураганный ветер. Он то чуть слышно трепал верхушки деревьев, то заводился в гневе и проверял на прочность рекламные щиты. Тут же подхватывал грязь с тротуаров - обертки, пустые пачки от сигарет врезались в окна домов. Артем сам не заметил, как за пять минут добежал до метро, нырнул в удивительно теплую и вдруг такую приятную людскую толпу. «Люди-зомби, — подумал он, рассматривая серые и хмурые лица мужчин и женщин, спускающихся по эскалатору, — И я такой же». Через семь минут, он уже поднимался из подземки. На Гостинке было ужасно много народу, половина из них с какими-то сумасшедшими лицами. «Недовольные», — безошибочно выделил из толпы демонстрантов Артем. Он попытался было обойти толпу, но после нескольких тщетных попыток покорился и стал ждать, когда человекомасса сама выплюнет его на проспект. В кафе и, правда, было тепло и уютно, хотя Артем уже и не чаял сегодня согреться и хоть где-то почувствовать себя почти человеком. Кати не было. Сергеев воспользовался ее отсутсвием, занял столик, заказал себе графин водки и свинину по-французски (до него дошло к вечеру, наконец, чувство голода), а Кате Мохито с чиз-кейком. К тому моменту, как девушка впорхнула в кафе, столик был уже накрыт. — Ого, какой приятный сюрприз! — улыбнулась девушка. — Привет, коли не шутишь. А чего мрачный такой? — Я? Не, у меня все хоккей, — попытался улыбнуться Сергеев. — Ага, тогда я выиграла миллион баксов, — рассмеялась девушка, усаживаясь за столик. — А у меня подруга аборт сделала, — как можно более спокойно произнес Артем. — Ааа, а мне ты зачем об этом говоришь? Надеюсь, не захочешь со мной утешиться? — Катя блеснула своими огромными зелеными глазами, тряхнула рыжими локонами и замерла. — Неа, не собираюсь, так вырвалось, — продолжил Сергеев, после его опрокинул в себя стопку водки и принялся за горячее. — Сергеев, ты ее любишь? — спросила Катя, отпив немного коктейля и отломив кусочек пирога, не решаясь поднести его к губам. — Не знаю, — сказал, жуясь, Артем, — Любил, с ума сходил даже, а потом… — Она превратилась в бабу, — закончила за него девушка. Артем отвлекся от тарелки, посмотрел на Катю и замер. Ее глаза смеялись, она, дразня, медленно облизывала ложечку и ждала ответной реакции. Она чувствовала, что попала в точку. — Нет, не так грубо, но к тому все шло. — А сейчас тебе, стало быть, все равно? — Сейчас я ее ненавижу. — Значит любишь… — Нет, именно, ненавижу. — Любовь и ненависть — одно и то же. — Тогда презираю, противно. — Да, ты никак коришь ее за ее поступок, типа за убийство. Тема, откуда это? Что-то я не замечала в тебе тяги к отцовству. — Она мне даже не сказала, что она забеременела, — возмутился Сергеев. — Значит, так надо было. Если у меня нет иллюзий относительно несостоятельности тебя как отца, то у нее и подавно их не было. — А потом не сдержалась и открылась, да? — Сергеев уже вовсю негодовал. — В отместку и рассказала. Но ты оскорбленного-то из себя не строй, Тема, ладно. Не тебе ее судить. Ты ей когда последний раз цветы дарил? — Причем здесь это? — Вот и я думаю, причем? Иногда вот гадаю, какова реальная зависимость: женщины превращаются в баб из-за того что им не дарят цветов, или женщинам не дарят цветов из-за того что они превращаются в баб? Как думаешь, а? Артем замолчал. Он смотрел на Катю, на ее провокационную улыбку. Она издевалась. — А ты, наверное, ей о высоких материях, да? — продолжала она — О творческих кризисах, о сволочных редакторах, о вечных поисках себя. Она сначала кивала, жадно смотрела тебе в глаза, соглашалась, но не всегда, иногда спорила. Но тебе казалось, что она хоть и улыбается тебе, а все рано не понимает. Сознайся, как приятно, сладостно даже, побыть иногда непризнанным гением: «Меня никто не ценит, никто не понимает». Потом как бы депрессия, такая, как болото: с одной стороны все больше увязаешь, а с другой все теплее и уютней. Ты ходишь мрачнее тучи, а у нее чувство вины развивается. Как же? Ведь, значит, ты что-то от нее не дополучаешь, не от других, а от нее. Потом вина глохнет, растет раздражение и недовольство: «Я что ли дополучаю?» Копится обида, живет себе поначалу внутри, а потом наружу истериками выплескивается. — Чувствуется, что тебе тоже хреново. — Да мне каждый день хреново. Если я начну рассказывать, ты себя самым счастливым почувствуешь, но я тебе такой радости не доставлю. Да и проблемы мои весьма прозаичны. Куда нам до ваших страстей и метаний. — Чушь, Катенька, просто чушь, — откликнулся на длинную тираду Артем. — А ты думал, я тебя пожалею, посочувствую? А теперь вот считаешь, что я это из женской солидарности. Как бы ни так. Плевать мне, Тема, на тебя и на бабу твою. В следующий раз захочешь исповедаться, предложи кому-нибудь другому роль жилетки, — закончив, Катя позвала жестом официанта и попросила счет. Тот подошел, уверил даму, что за все заплачено. Девушка усмехнулась, оделась и направилась к выходу. Сергеев допил водку и тоже засобирался. На душе было еще паршивее, а на улице неожиданно выглянуло солнышко. Вечером в октябре такое неуместное и абсурдное. Такое наглое, смеющееся. Уперлось брюхом в крыши дряхлых домов, ослепило мрачные дворы-колодцы, проткнуло своими острыми лучами-мечами уже испуганные, но еще не рассеявшиеся тучи и разлилось такое довольное в низком питерском небе. «Ей богу, уже лучше дождь и ураган, чем это», — подумал Артем и, скрючившись, побрел по Невскому. Он попал в самую гущу революционно-настроенной толпы «недовольных». Все это время, пока Сергеев глушил свое горе водкой в чайной, они, вероятно, укрепляли свои ряды, а теперь вот двинулись с транспарантами и криками, отважные и полные решимости, на Дворцовую площадь. «Убогие, убогие люди, сидели бы дома, да строили свое маленькое счастье, покупали бы и, правда, холодильники, — лицо Сергеева скорчилось и как-то резко побледнело, — Эх, Лена, Лена». Он и сам не заметил, как пошел совсем в другую сторону, вслед за толпой. А опомнившись, успокоил себя: «Уж лучше сегодня в этом стаде, чем одному в каморке на Гончарной». А окончательно смирившись с этой мыслью, он свернул в какой-то подвал «24 часа», купил бутылку отвратительного крепкого пива, и пошел «митинговать». Вдруг его личную протестную дорогу перегородила какая-то нищенка. То есть, она и не думала останавливать ни ревущую толпу, ни конкретно Сергеева, но он споткнулся и встал, как вкопанный. Подошел к стоящей у края тротуара пожилой женщине и сунул ей сторублевую купюру. Пошел дальше. — Забери. — Сергеев оглянулся и понял, что не ослышался. Нищенка повторила: — Забери. — Почему? — недоуменно переспросил Артем. — Ты своих обкрадываешь, близких делаешь далекими, богатых - бедными, счастливых — несчастными, горящих — потухшими, живых — мертвыми. А мне, чужой, зачем твои проклятые бумажки. Ошарашенный Сергеев залпом выпил пиво и поспешил в ближайший подвальчик за новой порцией. На Дворцовой площади толпа сконцентрировалась в самом центре. Уже порядком заскучавшие в их ожидании стражи порядка встрепенулись и сразу определили территориальные и не только границы дозволенного. Люди как будто растерялись, в глазах их читалось: «Пришли вот, дальше то что?» Но вскоре лица их прояснились, а тела устремились куда-то в одну точку. Сергеев оглянулся — командовать парадом пожаловал из Москвы сам Слепцов, чуть ли не главный оппозиционер всея Руси, если не считать, конечно, недоумков типа Стародворской и Апельсинова. Слепцов поднялся на какую-то непонятного предназначения конструкцию, оставшуюся на площади после субботних народных гуляний, устроенных какими-то толстосумами по непонятному поводу, и словно Ленин на броневике толкнул какую-то пламенную речь. Послышалось громкое «ура» и аплодисменты. После столь «жаркого» столь же и идиотского начала инициативу в свои руки взяли неизвестные поэты, которые конечно «больше, чем поэты». В манере Маяковского громко и отрывисто они вбрасывали в толпу рифмы о тяготах жизни в России, о ее монстрах-правителях, о разжиревших чиновниках и многом-многом другом, о чем каждый и так знает не понаслышке. Народ сонно заерзал, поэзия показалась собравшимся скучной. Молодежь ждала Марчука, хотя и не все: «Ну, придет, ну споет про Родину-уродину, ну покричит, но, чай, не концерт вам тут, а митинг, марш точнее». Но Марчук не появлялся, а пииты вещали все тише, кто-то с хрипотцой. В конце концов, лирику не оценили даже правоохранители, отобрали у глашатаев мегафоны и посоветовали «читать свою фигню без усилителей». Слепцов решил подержать «лириков» и попытался подыграть им, состроив обиженную мину, потом брякнул что-то типа, «нас здесь не любят, уйдем мы отсюда» и предложил погулять в неопределенную сторону. Толпа двинулась, растянулась на полкилометра и поплелась толи к Невскому, то ли к набережной — штормило, в общем, людской поток, неустойчивое было у чабана Слепцова настроение. Пошел следом и Сергеев. Нет не следом даже, а ведомый каким-то непонятным чувством, вскоре он протиснулся в первые ряды и стал беззастенчиво и брезгливо разглядывать предводителя. Предводитель, когда-то разделявший теннисные партии, как сказала бы Лена, с алкоголиком-шизоидом, почившим президентом-демократом, выглядел плохо. Одет Слепцов был в какую-то потрепанную кожаную куртку, из-под которой торчал растянутый и засаленный ворот хэбэшной футболки. «С толпой заигрывает что ли? — недоумевал про себя Артем, — Смотрите, типа, свой я «в доску» и «носки мои в полоску». Джинсы у оппозиционера тоже были какие-то заляпанные, ботинки нечищеные. Но шел он чинно, аки поп, ведущий за собой свою паству. И паства шла. Тихо, смиренно, иногда шушукаясь, но как-то совсем уж несмело. Так добрели до сквера за Исаакиевским собором. Там демонстрация сначала рассредоточилась по кучкам, а потом вновь слилась в едином порыве у памятника. ОМОНовцы и милиционеры из разряда «не такие свирепые» тоже заняли свои «боевые» позиции, закурили. Среди них и прочих зевак, попавших на шествие «не по идейным соображением», росло недовольство «недовольными». «Когда же начнется? Где задержания, драки? — мысленно вопрошали они революционеров. Неимоверная скука накатила и на Сергеева. И так было невесело, а тут еще пивной градус слился с водочным… Ему хотелось кричать: «Люди — вы же бараны! Вы идиоты! Очнитесь!». Его распирало, ему так хотелось выплеснуть, рассказать всем, как он их ненавидит, как хочется послать ему ко всем чертям бестолковый надувной мячик под названием «Мир». И вдруг он закричал: «Менты козлы! Путина в отставку!». Сам опешил, тут же поймал на себе удивленный взгляд демонстрантов, в секунды увидевшего в нем «не своего». Дернулись в его сторону и те, кого он только что обозвал парнокопытными. Дернулись и остановились, почувствовав подвох, уж очень не похож был Сергеев на «фанатика». А Артем, чуть отдышавшись, ощутил вдруг необычайный приток сил, какую-то безграничную энергию, расхохотавшись, он продолжал: «Чекиста Путина кремировать, Медведева на мыло! Гип-гип, Ура!!! — увидев, что кольцо вокруг сгущается, добавил, — Менты — лакеи «кровавой гэбни»!» Пара лакеев, в смысле слуг народа, мгновенно заключили его в свои объятия за такие лестные комплименты и аккуратно (действительно, аккуратно) повели его к автозаку. Откуда-то из взревевшей после выпада Сергеева массы вынырнул фотокорр Пикулин, у которого несколько часов назад Сергеев занимал «на ужин с дамой», с ним и репортер Неустроев. Фотограф с объективом ничего не понимали, последний даже увеличился в размерах, вытянулся от удивления и непонимающе заморгал. А Неустроеву показалось, что он-то как раз что-то понял и он начал даже подмигивать Сергееву: «Давай, давай активнее. Такие кадры! Такая бомба!». Толи для того, чтоб не расстраивать коллег, толи из-за все больше пьянящего и пленяющего куража, Сергеев решил во что бы то ни было продолжить спектакль: — Козлы! Менты, козлы! Выпустите меня, уроды! «Козлы» держались и все еще старались тащить пьяного нарушителя аккуратно. — Выродки! Шавки Путина! — не унимался Сергеев, крутясь и вертясь в попытках вырваться. — Один из провожатых сильнее схватился за локоть возмутителя спокойствия, потом как-то неуклюже нажал, потянул и… что-то хрустнуло. Артем почувствовал резкую боль в левой руке. Испугаться не успел, сообразить, что случилось тоже, но при этом он почему-то улыбнулся. Поняв, чему он так невнятно обрадовался, он ужаснулся и… снова расцвел, засмеялся… Дорога до отделения прошла как в бреду. Какая-то кучка подростков распевала Марсельезу», пытаясь привлечь внимания «конвоиров». Но попытки их были тщетны. Кто-то звонил приятелям: «Прикинь, прикинь, меня сейчас в кутузку везут с марша, круто да?» Какая-то дама качала права, рассказывала про 31 статью конституции. Сергееву было плохо, причем настолько, что его боль не могло заглушить даже дикое жжение в сломанной руке. Потом было отделение, в котором Сергеев окончательно сник. С сочувствием на него смотрели даже те двое милиционеров, что волокли его к автобусу. Дама, знаток конституции, заметив, что «парень чего-то за руку все время держится», начала причитать. Появились люди в халатах, потом куда-то пройти просили уже они. Он уже не сопротивлялся, прошел. Перед ним распахнулись двери кареты скорой помощи. Вдруг кто-то снова одернул его: — Парень ты это, извини что ли. Ну, ты тоже хорош. Забери вот вещи свои, телефон, документы, деньги, — бросил ему на прощание страж порядка. Проснулся Сергеев от чьих-то голосов. Разлепив глаза, он вдруг почувствовал резкую боль, хотел было вскочить, но не смог. Собрался с мыслями, потянулся, приподнялся, осмотрелся по сторонам. Обнаружив себя в больничной палате, он уставился на соседей. Два каких-то загипсованных пенсионера обсуждали только что прочитанные в газете новости: — Совсем оборзели, молодого парня, журналиста, представителя общественности, можно сказать, инвалидом сделали, — причитал один. — Да, дела, я б здесь койки не продавливал тоже бы, наверное, пошел на митинг, примкнул бы к «недовольным». До Сергеева дошло, что разговор идет о вчерашнем шествии, но он никак не мог взять в толк, о каком-таком чрезвычайном происшествии беседовали мужчины, вроде все было спокойно, ровно, чинно… И тут Артема словно током ударило, он начал вспоминать вчерашние события: Лена, Катя, митинг, отделение… От избытка чувств он жалобно застонал. — О, новенький очнулся, — хором воскликнули соседи. — Парень, ты как? — спросил один. — Помочь чем, принести чего? — Чего пишут в свежей прессе? — спросил Сергеев, указав на газету, уж очень про журналиста интересно. — Так это, милок, давай почитаем, сам-то не сможешь, верно, — засуетился дядечка. — Кхе-кхе, так тут значится, «Вчера во время разгона в Санкт-Петербурге митинга в защиту 31 статьи Конституции был задержан журналист независимого Интернет-издания «Журнал.ру» Артем Сергеев. Корреспондент, присутствовавший на мероприятии как гражданское лицо, был доставлен сотрудниками милиции в отделение. Во время задержания представителю СМИ в двух местах сломали руку. Из отделения журналиста отвезли в больницу, где он и находится сейчас без сознания. Этот вопиющий случай прокомментировал главный редактор «Журнала.ру» Андрей Мишин». — Ну а Мишин этот, значит, вот чего говорит, — отвлекся дедушка, — «Мы этого так не оставим. Этот беспредел нужно остановить. Со своей стороны мы будем требовать срочного созыва Общественного совета при ГУВД Петербурга. Виновные должны понести заслуженное наказание. За своих сотрудников мы будем стоять горой». Ужас-ужас, что творится, — закончил мужчина. Сергеев поморщился и закрыл глаза. — Э, парень, чего это ты? Надо чего-нибудь? — Нет, спасибо, ничего, — еле слышно выдавил из себя Артем. Он очень хотел отключиться, ни о чем не думать, забыться, но тут дверь скрипнула, послышались шаги и шуршание какими-то пакетами, а потом раздался и знакомый голос: — О, вот он наш герой-одиночка, легенда питерской оппозиции, борец за права «униженных и оскорбленных»! Здорово, что ли! — Перед Сергеевым стоял довольный и улыбающийся Мишин. — Ну, задал ты, не ожидал подобной инициативы и такого самопожертвования. Молодца-молодца. У нас звонков сегодня! Посещаемость ресурса в два раза выросла. Все СМИ только нас и пиарят. Ты вот что, давай так: соберись, да, рассказывай во всех подробностях, чего да как. Народ жаждет знать все о своих героях. — Андрей Саныч, не хочу я ничего рассказывать, — начал Артем, но редактор тут же его перебил: — Это как это? Не, я все понимаю, тебе сейчас хреново, рука болит, но надо, Артем, надо. Соседи в палате переглянулись, поняв, наконец, кого привезли вчера вечером в их палату. — Да нечего рассказывать, сам виноват. Я пьяный был, в протоколе, наверняка, это есть, дебоширить сам начал. Все тихо, мирно было, а тут я решил выступить. — И правильно. Правильно, что решил. Я ж говорю, похвальная инициатива. Мы с утра на переговорах с фондом Слепцова. Если мы сейчас эту историю раскрутим, ты не представляешь, какие потоки к нам хлынут. Давай, не томи, народ ждет, — укоризненно зыркнул исподлобья начальник на подчиненного. — Не хочу, оставьте меня в покое. — Ладно-ладно, не бузи, провокатор. Отдыхай, мы пока как-нибудь сами. Так и запишем, что, дескать, журналист в шоке от случившейся с ним несправедливости. А дальше учти, с темы тебе не съехать. Я тебе финансирование не дам обрубить. А пока, на вот апельсинчиков тебе, — Мишин положил на тумбочку пакет с фруктами и грозно посмотрел на Сергеева. А тот, в свою очередь, бросил только: — Делайте, что хотите. Потом пришла медсестра, зачем-то вколола Сергееву капельницу и запретила спать, лишив его права на «отключку». За окном моросил дождь. Также монотонно и нудно капало в вену. От физраствора знобило не меньше, чем от сквозившего в оконные щели ветра. Грязное небо сквозь мутные пасмурные стекла стучалось каплями в душу к Сергееву, пронзало его своими штыками, запрещая тешить себя хоть какой-то надеждой, хоть какими-то иллюзиями. Утром в понедельник, 1 ноября, в день своего двадцатипятилетия, на казенной койке скончалась еще одна душа. В большом городе стало еще на одного зомби больше…