Чиновники должны умереть

Весной всегда хочется поступить как-нибудь иначе. Не так, как мы привыкли. В марте в нас неизменно расцветает нечто такое, что мы не можем объяснить, нечто красивое, тонкое, изящное музыкальное. Только жаль не во всех. Да, увы, не во всех. Кто-то будто бы не испытывал этого даже в детстве. Так нам видится. Хотя «в действительности все не так, как на самом деле». Так бывает довольно часто. Живет себе человек, живет, никого не трогает. Все у него ровно, гладко, стабильно… тоскливо. Все будто бы известно на годы вперед, расписано по кварталам. И, кажется, никаких перемен не предвидится. А потом вдруг, хлоп, бац, трамтарарам и… Все летит к чертям. Так случилось и у Лены Беликовой. Каких-то полгода назад можно было с уверенностью заявить, что ее грядущее в течение следующих лет пяти, а то и десяти выглядело чрезвычайно предсказуемым. А потом, раз… и девушке даже показалось, что будущее может и не наступить вовсе, а если и наступит «завтра», то непременно страшное бессмысленное и бестолковое. В один далеко не прекрасный вечер, выкуривая сигарету за сигаретой, наша героиня совершенно отчетливо поняла, что «завтра, наступить не должно», что, «надо раз и навсегда поставить точку в этом дурдоме». Подумала о том и набрала номер знакомого пиротехника…
* * *
Женщина и жизнь.Лена Беликова жила самой обыкновенной жизнью. Какой живут миллионы других таких же российских женщин в небольших городках огромной страны. К своим двадцати годам она, как и каждая третья, «нечаянно забеременев», вышла замуж. Через год совместной жизни, как и каждая четвертая, развелась, потому что «не сошлись характерами». И к двадцати пяти, как и каждая пятая, окончательно закрепила за собой статус неофициальной одинокой матери. Работала Лена не в самой оригинальной и интеллектуальной сфере — в торговле. Обычным продавцом в магазине одежды. Хотя когда-то мечталось ей, разумеется, совсем об ином – о театре. Но воспитывавшие ее бабушка с дедушкой посоветовали в свое время выкинуть эту дурь из головы и забыть о поступлении в Московское Щукинское: «Вот еще деньжищи токмо до столицы и обратно катать. Не поступишь – зря потратишь. А возьмут – еще хуже. Неча себе жисть портить всеми этими страстями, интригами. Да и шатко у них все, нестабильно. Ей богу, лучше в бухгалтера пойти или продавщицы». Позже Лена убедилась, что старики были не так уж не правы. Ведь сейчас она получала ежемесячно самую среднюю зарплату по стране — целых семнадцать тысяч рублей и даже немного больше, чем нередко вызывала зависть подруг. Ее доход был выше среднестатистического по ее родному городу на целых пять тысяч. На эти деньги ей удавалось должным образом содержать маленькую семью из двух человек: себя, да пятилетнего сына. В свободное от работы время Лена, постоянно испытывая чувство вины перед маленьким Сережкой, пыталась устроить личную жизнь. Не сказать, что личная жизнь не ладилась. Лена, как говорили раньше, была весьма не дурна собой – стройная, тонкая, в свои двадцать пять выглядевшая от силы на семнадцать, русоволосая девчонка. Истинный возраст выдавали разве что глаза, уже не изумрудные как раньше, а потускневшие серо-зеленые. Можно было назвать Лену и обаятельной, если бы опять таки не этот предательски потухший блеск ее глаз. Не глупой. В меру начитанной – на досуге она пролистывала Коэлье, да Мураками, прочитала у Достоевского даже «Записки из мертвого дома». Эрудированной, знающей, что лампочку изобрел не Ильич и даже не Эдисон, а Лодыгин. При этом она была настолько старомодна, что умела готовить всякие вкусности и много внимания уделяла уюту в доме, хоть тот в последнее время и трещал по швам. Причем, кажется, необратимо. Как-то в хмурый октябрьский день Лене позвонили, хоть она никого и не ждала. Она открыла дверь и увидела перед собой пышную даму с ярко-алыми губами, густыми накладными ресницами и каким-то заранее агрессивным взглядом. Женщина, сообщив, что пришла по исключительно-важному делу, попросила пройти. Лена пригласила ее на кухню, поставила чайник. Незваная гостья стала выкладывать на стол какие-то бумаги. — Вы, Елена Георгиевна, приготовьтесь к тому, что разговор для вас будет не самым приятным. Меня, кстати, Алла Леонидовна зовут, — начала дама. — С Сережкой что-то? — встрепенулась Лена. — С Сережкой? Нет. А кто такой Сережка. Муж? Сын? — Сын, а что собственно… — Сын – это не очень удобно, — перебила Алла Леонидовна. — Это значит, что в случае продажи квартиры придется иметь дело с «опекой». — Какой продажи? Какой квартиры? Какой «опекой»? — Лена совершенно ничего не могла понять. — Да вы не переживайте, может, и не придется продавать-то. У вас пятьсот тысяч наличными имеются? — Сколько?! — Пятьсот тысяч. Но, конечно же, рублей. Мы ж в России живем. — Да объясните же в чем дело! — сорвалась на крик Лена. — Да ради бога, — снисходительно произнесла странная посетительница. — Прошу вас обратить внимание вот на эту расписку. Чтоб было понятно, уточню, это расписка вашего покойного дедушки Птицына Ивана Николаевича, данная моему отцу, также недавно почившему, о том, что ваш дед должен был ему энную сумму, которая сегодня эквивалентна пятистам тысячам. — Да вы с ума сошли! У моего деда не было никаких долгов. — Как же не было? А разве дедушка ваш покойный не покупал в долг автомобиль? — Подождите. Так он у Григория Михайловича тогда денег брал, но ведь не пятьсот же тысяч, да и отдал он все. Они ж потом с Григорием Михайловичем общались еще долго, и ни о каких долгах речи не было. — Ну, голубушка, расписка то вот она, и прошу заметить, что она не погашена. Никаких документов свидетельствующих о погашении долга нет. А что до суммы, так ведь инфляция же, плюс проценты. — А я поняла, вы мошенница, — тут Лена заулыбалась, но уж очень недобро. — Увы. Как бы вам этого ни хотелось, но, нет. Отец мой, царствие ему, не успел при жизни долги назад получить. Теперь вот мне, как наследнице его, приходится разбираться. — Ага, в суде мы с вами будем разбираться, понятно вам! — закричала взбешенная Беликова. — Да, как скажете, — небрежно бросила Алла Леонидовна, складывая бумаги в папку. Как только женщина ушла, Лена сразу позвонила своей лучшей подруге Кате. Та бурно возмутившись мировой несправедливостью, посоветовала обратиться к ее приятельнице Маше, у которой среди знакомых были хорошие адвокаты. Затем Лена набрала номер Ильи, своего нового ухажера. С ним она познакомилась каких-то пару месяцев назад, в своем магазине. Он выбирал себе джинсы, а Лена пыталась его консультировать, хотя по всему было видно, что тот не нуждался в ее советах. «Нечасто встретишь мужчину с хорошим вкусом», — подумала Лена. А через мгновение по взгляду незнакомца поняла, что она нечаянно «подумала вслух». Он, было, смутился, но тут же в попытках ответить каким-нибудь не менее приятным комплиментом брякнул: «Я вот тоже не встречал раньше таких симпатичных продавщиц, они мне все больше чересчур кудрявыми и ярко-накрашенными представлялись». Лена попыталась вообразить, каково это быть «чересчур кудрявой», рассмеялась и сверкнула неожиданно вспыхнувшим под ресницами бериллом. Илья оказался дизайнером-верстальщиком одной местной газеты. Подружки, крутившие романы с водителями, строителями, рабочими, мелкими менеджерами сходили с ума от зависти. Новый Ленин поклонник помимо того, что был хотя бы косвенно приближен ко всякой богеме и светским персонажам города, еще и по какой-то нелепой несправедливости хорошо зарабатывал. Так хорошо, что, не имея машины, ездил исключительно на такси, обедал не в «фастфудных» забегаловках, а в уютных кофейнях. При этом он был еще и симпатичным, высоким кареглазым брюнетом. Для Лены же он был интересным собеседником, добрым другом, искусным любовником, но… Ее привлекала в нем какая-то деловитость, не переходящая в голый рационализм, некоторое благородство, хорошее чувство юмора, но… Илья, ничуть не изменив своему благородству, внимательно выслушал Лену по телефону. Деловито что-то несколько раз переспросил и посетовал на то, что та «выгнала тетку, не изучив документы»: — У нее ж наверняка копии были. Надо было взять, или переписать данные с оригиналов, ведь не шутки же это, — напутствовал рассудительный Илья. — Обязательно надо было узнать, какой нотариус в деле фигурировал, представители каких госслужб, фамилии их… — Илья! Ты что серьезно полагаешь, что какая-то тетя может вот так запросто обогатиться за счет чужого добра? — Лена уже пожалела, что пожаловалась приятелю на испорченный вечер. — Не будь ты дурочкой. Сейчас пустишь все на самотек, потом останешься ни с чем. Хочешь, я нашим журам темку подкину твою? Они про твое дело в газете напишут, тетку может это отпугнет. — Да не смеши ты меня… — О-хо-хо, она телефон то хоть оставила? — Да выгнала я ее, хотя подожди… Ой она визитку на столе забыла. — Ты вот что, про эмоции сейчас забудь. Позвони ей, предложи встретиться, запроси копии документов, а наши люди помогут проверить их историю. — Ай… В общем, Илью она не послушала. Хотя реакцией его осталась вполне довольна: «Переживает за нее, не то, что те предыдущие». Бывшие и, правда, были «не фонтан». Лена приоткрыла на мгновение скрипучую дверь кладовой ее памяти и брезгливо поморщилась. В чулане прошлого ютилось несколько дурацких «недовлюбленностей» и «просто симпатий». На каждом экземпляре красовались эмблемы: «Брак», «Истек срок годности», «Перегорел по причине неправильной эксплуатации», «Фирменный, но недоступный по цене», «Жмот», «Нытик», «Зануда». Точные определения зачастую подсказывали подружки. Самой же Лене эти формулировки совсем не нравились. Они были для нее все равно что отражением в зеркале после бурной вечеринки. В той же кладовке пылилась одна когда-то пылкая и безответная, как это обычно бывает у большинства юных и чересчур романтичных натур, любовь. С ней соседствовала еще одна, чуть меняя горячая… У них названий не было. «Эх, да что вспоминать, бередить душу», — с тоской подумала Лена. – А Илья-то и правда, всех их за пояс заткнет. Может, зря я его всерьез не воспринимаю?» Через неделю Лене позвонили из районного суда и пригласили на беседу. В суде-то она и встретилась вновь с Быстриковой Аллой Леонидовной. Эта наглая особа таки направила иск на Беликову, приложила к нему ту самую расписку, которой трясла в доме у Лены, и еще какие-то бумаги. Судья объяснила Лене ситуацию, предупредила, что сам процесс пройдет примерно через месяц, рассказала о правах Лены в качестве ответчицы. — Вы что же думаете, эта хамка серьезно сможет доказать, что я ей что-то должна? – в недоумении вопрошала судью Лена. – Да, что делать то мне? — Судья не имеет право высказывать сторонам свое видение перспектив дела и навязать линию защиты, — равнодушно протянула служительница Фемиды. – Вы ознакомились с документами по делу? — Я бы хотела получить копии всех бумаг, — только и ответила Лена. — Это ваше право. Истица обязана обеспечить вас всеми необходимыми материалами, — все так же отстраненно ответила судья. Быстрикова, подчеркнуто наигранно улыбаясь, протянула Лене папку с заблаговременно подготовленными бумагами. А вечером в квартире Лены в этих бумагах уже разбирался Илья: — Ой-е! То, что в тексте расписки квартира фигурирует в качестве залога, мне уже не нравится. Вообще, надо бы эту бумажку на почерковедческую экспертизу, — с умным видом бубнил он себе под нос. — Сколько хоть она стоит-то? — Тысяч пятнадцать. Двадцать, может. — Сколько?! Где ж я возьму то такие деньги? — Лучше сейчас потратиться, чем потом потерять. А все расходы, если повезет, дура тебе эта в суде и возместит. Нотариусов, заверявших все документы, неплохо было бы «пробить». Может, есть на них какой компроматец, — продолжал Илья. — Еще, Лен, я это… Наташе, журналистке нашей, все ж рассказал о твоей проблеме. Она готова помочь. Надо бы тебе с ней встретиться. Ну, надо, понимаешь … —Черт, а это что? – продолжал рыться в ворохе бумаг Илья. – Заявление о продлении сроков взыскания наследственных долгов. Ты смотри, папаша твоей Эллочки-людоедочки оказывается того, по словам любимой дочери, душевно нездоровым оказался, и только поэтому долги прощал. Вот и справочки из ПНД имеются. Это ж надо родственница. Ничем не побрезговала. А заявление то о продлении удовлетворено. Ох, Ленок, нехорошо все. Ай, нехорошо.
***
Начавшийся ноябрь тонул в каше из снега и грязи, захлебывался мокрым дождем, плевался густым какао из-под колес автомобилей. Тем «веселее» в эту «прекрасную пору» было Лене бегать по городу в поисках «правды». Неделя прошла как в каком-то бреду. Лена даже взяла отпуск за свой счет, чтобы успевать ходить по инстанциям. Но она все равно не успевала. Везде ее встречали очереди, начинающиеся еще на улице. Бесконечные очереди из людей с глазами-ножами, в которых читалось: «Убью, тварь, если ты только спросить», «Зарежу за попытку прорваться». Когда «везло» попасть в кабинет до окончания смены, то быстро выяснялось, что документы составлены неверно и это «неизвестно чьи проблемы», а госслужащие вообще «никому и ничего не должны». Лена пыталась найти какую-то оптимальную стратегию для общения с этими зомби в серых костюмах. Ей очень хотелось выглядеть жесткой, но вежливой, уверенной, но не стервой и уж точно не «курицей». Но все равно каждый раз она срывалась на жалобы о том, что «маленький ребенок и работа». Лена даже пыталась напугать аппаратчиков: «У меня все журналисты знакомые, они вам покажут!» После ей становилось очень стыдно за свое поведение, ведь еще бабушка учила, что быть скандалисткой пошло, и «никогда-никогда не стоит уподобляться разной сволочи в кабинетах». [header = Продолжение] За это время Лена попыталась раздобыть справку о том, что ее немногочисленная семья малообеспеченная. По словам адвоката, это могло пригодиться при самом плохом исходе дела. Но такую справку ей не дали, ибо зарплату Лена получала исключительно белую, налоги и прочие платежи отчисляла исправно, долгов не имела и вообще жила не тужила. А то, что отец ребенка не помогает, так «сама виновата, что на алименты не подала». За эту же неделю была проведена и экспертиза расписки. Двадцать тысяч было заплачено за такой вот оригинальный результат: «Подпись выполнена почерком высокой степени выработанности, соответствующей ей координацией движений, правым наклоном, стандартно дифференцированным нажимом — одним лицом. В представленных условно-свободных образцах подпись характеризуется средней и высокой степенью выработанности, координацией движения первой и второй групп, настойчивостью наклона. Подпись могла быть выполнена одним и тем же лицом, но в разных условиях и эмоциональных состояниях. Или разными лицами, поскольку в сформировавшемся почерке степень выработанности практически не меняется. Но в этом случае можно утверждать, что и другие представленные образцы могут принадлежать разным лицам». Юридическая экспертиза тоже не отличалась четкими формулировками, но от нее, как и от почерковедческой, веяло чем-то не очень радужным. В выводах было написало что-то про то, что «долг можно считать лежащим на наследстве». А вот проверки нотариуса, заверявшего расписку, ничего не дали. В пятницу вышел очень эмоциональный и слезливый материал в местной газете а-ля «Караул! Грабют!». Слово в этом тексте предоставили и главной виновнице этих неприятностей Алле Быстриковой — журналистка Наташа постаралась и изобразила ее настоящей злодейкой. Еще она сказала, что сей «публицистический шедевр» можно прикрепить к делу, но честно предупредила, что вряд ли это поможет. Лена пила валерианку, но все равно чувствовала себя на грани нервного срыва. Подруги, как могли, старались отвлечь: — Ленка, так нельзя — воспитывала по телефону Катя. — Давай-ка собирайся на девичник. — Какой девичник? Я сына почти забросила, скоро ночевать в саду будет, — отбрыкивалась уставшая Лена. — Так и быть, одного мужчину мы выдержим, бери Серегу, и марш ко мне. Скоро остальные подтянутся. Лена сдалась. Но, ни общение с подругами, ни «совсем чуть-чуть алкоголя с устатку и от нервов» не принесли ей никакого облегчения. — Чиновники? Что чиновники?! Когда они другими-то были. Отрепье лысое! Такая страна, остается только смириться, — пыталась философски рассуждать ярко рыжая Катя. А Лена хоть и понимала правоту подруги, все равно не могла взять в толк, почему с этим стоит смириться. Но она не стала возражать, дабы не уподобляться бурчащим старушкам и прочим занудам. Да и «законченной идиоткой» и «наивной дурочкой» тоже не хотелось выглядеть. — Хотя, нет, не смириться, – как-то манерно продолжила приятельница. – Можно притвориться, что принимаешь их правила. Они ведь, наверное, взятку хотят. Так, может и дать им? Не дать, а кинуть, швырнуть брезгливо… Девушка застыла с бокалом в руке, представляя эффектную сцену, которую только что обрисовала. — Точно, я вот «на лапу» дала этим уродам в галстуках, — с вызовом подхватила длинная брюнетка Маша. — И я теперь реально малообеспеченная, и на квартиру у меня субсидии! — Да, гадко это – прибедняться, позорно как-то, — робко возразила Лена. — Позорно жить в такой стране как наша! — сразу нашлась блондинка Ирина. — Эх, выплачу долги, да свалю в Турцию к знойным арабам. Я уж и работу нашла аниматором. — Ух-ты, что платят там? — воодушевилась Катя. — Пятьсот баксов, зато все включено: проживание и питание. Не жизнь, сказка! И арабы, скажу я вам, мужчины весьма щедрые, и в постели хороши, — хитро подмигнула та, тряхнув своей роскошной шевелюрой и звякнув турецким золотом. — Вот так Родина и продается! — сморозила подвыпившая Лена несусветную глупость. — Продается все! — подхватила Катя. — Выпьем, девы! Чокнулись. Звякнули. Выпили. Отправились в курилку — совмещенный санузел, гордость всех хрущевок. — О, кстати, гляньте, у меня ершик новый, хромированный, — с гордостью указала Катя на угол уборной. — Что стоит? — спросила Ольга. — А черт знает, в магазинах тысячи две, наверное, но мы его с Людкой из кабака сперли… — Пользованный???!!! — округлив глаза, уточнила Ирина. — Новый почти, кабак неделю назад открыли. — Ну, ты даешь! — то ли с восхищением то ли с издевкой в голосе воскликнула Ольга, тут же икнув.— А нефигово там за неделю то, наверное, нагадили. Раздался дружный хохот. — Да мы ж по приколу его стащили. Пьяные были. Я в этом баре шарф посеяла, вот думала, компенсирую, — оправдывалась чуть-зардевшаяся Катя. — Тошнит что-то, пойдем как мы до дому, — отозвалась примолкшая Лена. Подруги вдруг вспомнили, по какому вообще-то поводу они собрались, и напоследок еще раз решили подбодрить подругу: «Все будет, хоккей, утрешь ты нос этой стерве!». Но Лена понимала, что отнюдь не «эта стерва» — главная беда ее жизни. А какая? Да она и сама не знала. В глубине души ей смутно представлялось, что есть еще что-то, может быть, какая-то другая жизнь, или целый мир, не такой серый и бессмысленный. Мир, из которого не надо бежать к «знойным арабам», в котором не воруют туалетные принадлежности в барах. Но ощущения эти были настолько неясными, что едва ли она могла трансформировать их в мысли. Внутри кольнуло что-то и сразу отпустило. По дороге домой ей повсюду мерещились хромированные ершики. Сережка спрашивал: «Мама-мама, а нас за долги в тюрьму не посадят?» Еще через три недели Лена проиграла суд. «Ничего, ничего, за тобой еще право подачи жалобы на решение суда», — наперебой обнадеживали подруги. Но апелляция осталась без удовлетворения. А еще через неделю объявились судебные приставы, описали квартиру. «Эк, они быстро, до моего козла за два годы неуплаты им алиментов они так и не дошли. Ты не переживай, у тебя есть такой умный Илья, он обязательно что-нибудь придумает», — подбадривала Катя. Но отношения с Ильей стали расстраиваться. Как-то Лена просто поймала себя на мысли, что она все больше привязывается к своему завидному ухажеру, но не влюбляется, нет. Будто она врастает каждой своей клеткой в ту атмосферу предложенного им душевного комфорта, воспринимает его помощь как само собой разумеющееся. И что-то странным образом протестовало в ней, отказывалось от навязываемой ей благоустроенности. Илья, почувствовав это, стал несколько держать дистанцию. Телефонные разговоры стали более частыми и однообразными: — Увидимся? — Ой, извини, сегодня я допоздна. В другом издании подкинули подработку, надо дополнительно сверстать с десяток полос. — А завтра? — Посмотрим… «А, все равно не судьба. Все равно не мое, — думала декабрьскими вечерами Лена. — К черту друг друга обманывать. Разорвать все». Подумав, что взвешивать больше нечего, Лена набрала номер: — Как дела? — Нормально, только опять много работы. — Я подумала, что нам стоит расстаться? — Почему? — Ты спрашиваешь? — Да, мне не понятно. — Не понятно? — Да, что в этом такого? — Но мы все равно не вместе... — Если ты о работе, то сейчас просто такая пора. И потом праздники скоро. Я думал, мы съездим куда-нибудь. Тебе давно пора отдохнуть, отвлечься от всех этих обрушившихся на тебя напастей. Но сейчас, Лена, надо хорошо поработать… После этого разговора Лена почувствовала себя еще глупее. Если он днюет и ночует на работе только ради того, чтобы хорошо с ней отдохнуть в Новогодние праздники, то она, выходит, просто какая-то свинья неблагодарная, которая его ни капельки не любит. Если все не так, а Лене почему-то казалось что все совсем не так, то к чему вся эта фальшь. Не фальшь даже, а недосказанность. Они оба не договорили друг другу то, что вместе как бы между прочим, соседи одного купе. Приближалась конечная станция. Зазвонил телефон. «Наверное, Илья», — подумала Лена, но это была Катя: — Как там у вас дело движется? — Судебные приставы пока «порадовали» меня только тем, что не будут вычитать долг из зарплаты, поскольку тогда «затрагиваются интересы ребенка». При описи тоже ничего интересного для себя не нашли. Быстрикова, настаивает на продаже квартиры, — обреченно поведала Лена. — Гады, а что продажа нынче не затрагивает интересы ребенка? Ты это, дуй-ка в комитет по опеке, жалуйся, плачься, моли их, чтобы всячески препятствовали сделке. 30 декабря на имя Лены Беликовой пришла бумага, повествующая о том, что по решению суда ее квартира подлежит принудительной продаже с целью выплаты долга на условиях… Дальше шел очень длинный текст, в котором объяснялось, что «учитывая то, что одним из собственников является несовершеннолетний, возмещение ущерба должно производиться из доли матери, доля ребенка во вновь приобретаемом жилье не должна уменьшиться ни в ценовом эквиваленте ни по количеству квадратных метров». Лена бросила бумаги, позвонила юристу. Юрист сказал, что лучше договориться полюбовно (суд дал на это месяц), но продать жилье самой, ибо если квартира будет продаваться с аукциона, то через месяц она будет стоить на тридцать процентов дешевле. Потом Лена позвонила Илье. Он сказал то же самое, что юрист. В этот Новый 2010 год Лена хотела напиться, да не получилось. К подругам не пошла, объяснив, что будет праздновать с Ильей. Илье сказала, что справлять будет с подругами, а еще предложила им остаться друзьями. Потом повесила на очередного бывшего нейтральный лейбл «Не тот», спрятала в свой тайник памяти и принялась стругать для Сережки оливье. Сын все равно слонялся грустным и потерянным, хотя и пытался бодриться сам и утешить мать: «Мама, не переживай ты так. Дед Мороз нас обязательно выручит».
***
В феврале город закружили какие-то не мыслимые доселе вьюги, да ураганы. Закручивалась, завьючивалась и беда Лены Беликовой. В этом же месяце документы на квартиру легли на стол специалиста комитета по опеке и попечительству. Вместе с ними на стол упало и заявление с просьбой разрешить продажу жилья. Быстрикова потирала руки. Подруги в голос орали: «Дура, надо было бороться, тянуть до конца!». Звонил Илья, сочувствовал. Кажется, искренне. Как бы то ни было, но Лена сейчас мечтала только об одном – быстрее со всем этим разделаться. Она уже нашла хорошую «однушку», хоть и за городом, зато в новостройке, собрала все документы. Не было только покупателя на ее квартиру. Тут откуда ни возьмись, с деловым предложением, появилась Быстрикова, она-то и предложила купить квартиру Лены: — Я готова предложить вам за ваше скромное жилище полтора миллиона, — бодро начала она. — И я не буду ничего вам должна? — уточнила Лена. — Милочка, да побойтесь же вы бога, полтора пройдут по договору, и из них же вы и выплатите мне мои пятьсот тысяч. — Вы с ума сошли! Такие квартиры «убитые вхлам» за два миллиона уходят, а я в свою душу вложила. — Да, вы не кипятитесь, я ведь вам и «встречку» подешевле могу найти. У меня на примете есть замечательный домик из экологически чистого материала. Природа. Речка. Крохе вашему раздолье… — Ах, ты, стерва! — поперла на Быстрикову Лена, — да я сейчас тебе… — Ну-ну-ну. Через неделю сами позвоните. Умолять будете, чтоб я вашу халупу прибрала… Бравада Быстриковой оказалась напрасной. Лена сама довольно быстро нашла покупателя. Дело оставалось за малым — получить разрешение комитета по опеке и попечительству. Но служба не спешила радовать хорошими новостями. Сначала госструктуре, ответственной за детское счастье, сообщили, что им нужен какой-то акт на приобретаемое жилье: — А я тут причем? Пусть работники ваши едут, обследуют квартиру, составляют этот чертов акт, — пожимала плечами Лена. — Вы поймите, тот район нам не подведомственен, – с каким-то пластмассовым участием сообщила дама похожая в своем сером трикотажном платье на селедку. – Мы, конечно, можем отправить запрос по почте, не электронной, разумеется, в комитет по опеке того района. Но вы представьте, сколько это займет времени? Вам ведь быстрее нужно. Так давайте, я вам запрос на руки дам, а вы сами и отвезете. — Черт знает что! – взбунтовалась Лена. Потом посмотрела еще раз на «эту рыбину со стеклянными глазами» и добавила: — Ладно, давайте ваш запрос… Во втором комитете ее «осчастливили» еще больше: — О-хо-хо, девушка, у нас машин нет, специалистов нет, – монотонно затянула еще одна бледная тетушка средних лет, не отрываясь от ежедневника. – Вот если вы нашего человека сами на машине отвезете на ту квартиру и потом обратно доставите, мы вам попробуем оперативно акт сделать. — Что-о-о?! Это мне госслужащий говорит, за счет моих налогов зарплату получающий? — восстала Лена. — Я на чем должна вас везти? На машину я, извините, пока не заработала! — Девушка, — одновременно и снисходительно и пренебрежительно протянула та, — не хотите, не везите. Какие проблемы? Мы по закону имеем право «стряпать» этот акт в течение месяца. Ждите. Я ж вам на встречу иду. — Это теперь так называется?! Где у вас начальник? — Я и есть начальник… Прикинув, что рассмотрение кляузы на зарвавшихся мелких чиновников будет длиться также не меньше месяца, а судебное разбирательство и того больше (ведь только квартир быстро лишают), Лена решила-таки свозить «опекунов» на квартиру, и «чтоб они подавились». Но потом выяснилось, что они еще должны найти время, а график у них, естественно, оказался весьма напряженным. Через три дня Лена на такси свозила какую-то гламурную леди в синих лаковых сапогах на «объект недвижимости». Та походила по квартире, презрительно пофыркала и выдала: «Все. Можно ехать обратно». — А как же акт? — спросила Лена, — мне ведь сегодня надо, а то в комитете нашего района до следующей недели приемных дней не будет. — Уважаемая, — с гонором произнесла дама с синими ногами, — я, что этот акт в такси на коленке составлять буду? Мне надо в офис, чтобы пообедать, подумать, написать, согласовать, у главного подписать. Завтра к вечеру будет. — Но мне сегодня надо… — Мы едем или нет? — Знаете, а идите-ка вы пешком. Заодно и подумаете по дороге, — Лена села в такси, закрыла дверь перед самым носом «синесапогой» и лихо скомандовала таксисту ехать домой. В этот момент Лена была собой очень довольна, сцена была эффектной, что и говорить. Хотя она, конечно, знала, что просто так ей это не сойдет с рук, и теперь они сделают все, чтоб затянуть сроки. Но сейчас на душе было так хорошо, легко и свободно. Да что там, душа Лены пела и ликовала. Душа будто бы праздновала маленькую победу. «Тянули резину» в пристанище гламурных чиновниц на удивление недолго – всего три дня. Хотя нервы, конечно, потрепали. В пятницу ей выдали бумажку, а в понедельник 22 февраля она поехала с ним в родную «опеку». Дамы там были нарядны, веселы, а некоторые уже в полдень чуточку пьяны, наверное, так торопились поздравить коллег-мужчин. Специалиста, что принимала документы Лены, в этот день на месте не оказалось. — А кому же отдать тогда акт? — справилась Лена. — А кидайте на стол, мы передадим, — бросила одна из женщин, поедая тортик. — Нет уж, вы найдите папку с моими документами и туда это дело приложите, — настаивала Лена. — Фамилия ваша? — сердито отозвалась любительница сладкого. — Беликова я. Сотрудница стала рыться в бумагах, то и дело приговаривая, что «не найти никак таких». Она спросила у своих коллег: «Не попадались ли им?» Те мотали головами, но на всякий случай тоже рылись. Минут через десять они дружно развели руками, нет, мол, извиняйте. — Да, говорю же, оставляйте свой акт, после разберемся. — А вам по какому номеру можно позвонить, чтоб после праздника узнать о делах, — не отставала Лена. — А ни по какому. Мы вообще на звонки не отвечаем, — невозмутимо заявила «тортопоглатительница». — Как? Вы всем клиентам так говорите? Вас вообще зовут как? Должность мне свою назовите, — все больше распалялась Лена. — А вы с какой целью интересуетесь? — А с той, что должна знать, кто из государственных служащих не хочет должным образом выполнять свои обязанности. И с той, чтобы знать, в какие руки я отдаю важный документ. — Ох, — манерно вздохнула та, — Шишкина я, Галина Юрьевна. Идите, жалуйтесь. В кабинете раздалось хихиканье. [header = Окончание] Телефон службы Лена узнала по справочной, но дозвониться до них после праздника так и не смогла, там, в самом деле, не брали трубку. В среду она решила почтить их своим вниманием лично. Отстояв несколько очередей, попутешествовав по разным кабинетам в поисках нужного человека, она, наконец, нашла какую-то даму, готовую принять огонь на себя. Перед тем, как заняться Леной, она без какой либо дрожи в голосе объясняла что-то в коридоре седовласому мужчине, грозившему подать на «все это логово» иск в суд «за халатность и издевательство над людьми». Девушка оставалась спокойной и даже улыбалась. Потом она также широко улыбнулась Лене. Вот прямо как официант в ресторане. Чего, мол, изволите? Что, дескать, у вас-то случилось? Лена объяснила проблему. Девушка кивнула и скрылась. Лена видела, как она по очереди заходит в разные двери и минут через пять выходит. Она-то и «поздравила» Лену с тем, что ее документы никто нигде не может найти… Лена, само собой, ругалась. Девушка улыбалась. Лена грозилась подать «на все это логово» иск в суд за «халатность и издевательство над людьми». Девушка продолжала улыбаться и говорила, что «все будет хорошо, документы непременно найдутся». Боковым зрением Лена заметила, что рядом улыбается кто-то еще. Она обернулась и увидела какого-то парня в потертой дубленке. «В верхней одежде, значит, не из их шайки-лейки. Просто посетитель? А чего скалится тогда? Никто вокруг больше не ухмыляется. Все люди, как люди. Нашел развлечение», – мысленно негодовала Лена. — Вы, не подумайте, я по-доброму, — откликнулся тот, заметив сверлящий недобрый Ленин взгляд, мужчина. – Себя вот вспоминаю. Я сначала тоже заводился. А потом, знаете, понял, что они ж тут все деревяшки. И злиться на них… Представьте только, свирепствовать, чтоб доказать что-то деревяшкам. Ну, все равно, что стукнуться об дверной косяк и врезать ему за это, а потом еще и еще. Руки оцарапаете, а косяку что? — Вы полагаете, им все должно сходить с рук? – недоверчиво уточила Лена. – По-вашему они не должны быть наказаны? — Не знаю, может, их уже наказали. Вдруг дверные косяки в прошлой жизни были чиновниками? Лена приехала в службу еще через день (очередной отпуск за свой счет подходил к концу). Ничего не изменилось. Но на этот раз она разговаривала с улыбающейся девушкой уже спокойно и долго, выяснила, что зовут ее Алина Сергеевна Неумехова (Лена усмехнулась), что является Алина, ни много, ни мало, главным специалистом районного комитета по опеке. Еще Лена записала на диктофон, который она позаимствовала у знакомой журналистки Наташи, многозначительное молчание Алины на вопросы о халатности и бездействии. А после всего этого она направилась в горадминистрацию. В городском комитете ее выслушали, повздыхали, развели руками. Потом дали бумагу, пишите, мол, о своих злоключениях, дескать, накажем обязательно. Но по глазам инспектора Лена поняла, не накажут. И как будто бы даже не расстроилась. Но все равно все произошедшее с ней описала в самых мрачных красках. — Что дальше? — спросила Лена. — Позвоним, — сказала инспектор. Через два дня позвонили. Но не из администрации, а из фирмы застройщика, у которой Лена намеревалась купить «однушку». Ей с прискорбием сообщили, что на днях «ее» квартира будет продана другому лицу, поскольку более ждать они не могут, «надо финансировать вторую очередь строительства». — Но я ведь вам уже задаток отдала, — недоумевала Лена. — Так мы вам его вернем, не волнуйтесь, — ответил голос в трубке. — Но именно на вашу квартиру у меня лежат документы в «опеке», — говорила Лена, понимая, что сейчас сорвется. — Ну что делать? Придется написать новое заявление. Собрать новые документы. Нам очень жаль… Еще через день позвонил покупатель, сказал, что отказывается от Лениной «двушки», потому что нашел другой вариант, потребовал вернуть задаток. Лена съездила в «опеку». Алина продолжала улыбаться. Тогда Лена вновь направилась в администрацию. — Какая жалоба? Какое заявление? Беликова? Хм, А вот же оно. Ой, а я забыла совсем и начальнику вашу бумагу не передала, — смущенно извинялась та, которая обещала «наказать». Лена почему-то вспомнила парня в дубленке. В ней все закипело, забурлило, заклокотало.: «Да плевать мне, кем они будут в следующей жизни, пусть в этой за все отвечают по всей строгости. Надо что-то придумать. Нет, сначала надо отвлечься, а потом придет решение, месть должна быть холодной». Лена позвонила Кате: — Давай напьемся! — Ой, я не могу. У меня свидание. А что там у тебя с квартирными делами? Лена рассказала. — Да, дела, — запричитала подруга. — Так они и доводят всех, сволочи. Вон америкоса одного в Техасе налоговая вымотала, так он свой самолет в здание службы направил. Насмерть разбился. А про дедка одного нашенского слышала? Его то ли пенсионный фонд выбесил, то ли соцзащита. В общем, это… наведался он в гости к чинушам, весь тротилом обвешанный. Ну, ты это... держись, в общем. Хотя, знаешь, вот Лариска тоже недавно квартиру меняла, так ее в «опеке» тоже месяц мурыжили. И это притом, что она какой-то там тетке сервис подарила за три тысячи. Может, тебе тоже подарить? «Тротилом? — озарило вдруг Лену. — А ведь у Иринки брат — тот еще пиротехник». — Вадддик, привввет, этто Ленна – заикаясь и кусая попеременно то губы, то ногти, пробубнила она в трубку. – А у меня такое дело… А, знаешь? Ирка рассказала? Так вот я к тебе хотела обратиться… Не знаю, с чего начать… В общем, это… ты мне можешь смастерить… Как догадался? Что, правда, многие обращаются? Неужели серьезно? Чего тут смешного? Нет, мне нужна именно взрывчатка, свой «здоровый пофигизм» можешь оставить при себе. Извини, не хотела обидеть, нервы. Не обиделся? Как просто взять и «забить на проблемы»? Да, не говори ты глупостей… Ничего не рассосется… Да прекрати ржать. Помоги… Ну, пожалуйста, Вадь…
***
Пятого марта в комитете по попечительству и опеке стало знаменательным днем. Кто бы мог подумать, что день, проходящий за такими приятным занятием, как подготовка к «предвосьмимартовскому корпоративу», прервет какая-то сумасшедшая, обмотанная в нечто, что сама она пафосно называла «поясом шахидки». Очень многие в этот день не докрасили ногти, не дожевали торты. — Я требую! — надрывалась Лена, — требую, чтоб «опека» сегодня же выдала мне разрешение на продажу! Требую, чтоб эти чертовы специалисты связались с фирмой, у которой я собиралась купить жилье, и чтоб они убедили ее руководство не продавать «мою» квартиру другим! Требую, чтоб «опека» нашла нового покупателя на мою жилплощадь, или вернула старого! Срок сегодняшний день, до 17:00! Иначе тюльпаны всем здесь присутствующим уже не грозят! Чиновники должны умереть! Даже Алина больше не улыбалась, лишь хлопала накладными ресницами. Удивительно глупое выражение лица было у любительницы тортиков. Женщина, которая самая первая принимала у Лены документы, трясла какими-то бумагами: — Да вот же они, боже ж ты мой, нашлись родименькие, — причитала она. — Я требую вернуть мне моего покупателя и моего продавца!— не унималась Беликова. – Требую! Требую! Требую! Чиновники должны умереть! — Ребенка то хоть пожалей, сиротой ведь оставишь! — кричала какая-то бабуля. — Эх, молодец, девка, давно с ними так надо. Только ты это… подожди когда я выйду, а то у меня трое спиногрызов, — поддерживал Лену какой-то усатый дядька. — Я требую! Требую! Требую! Чиновники должны умереть! Тут она услышала вой милицейской сирены. Через мгновение люди в форме стали врываться в коридор. Лена зажмурилась, шепнула что-то вроде «Господи, спаси» и нажала на кнопку… Хлопок. Дым. Паника. Через секунду Беликова осознала, что у нее в голове по-прежнему крутятся всякие мысли, что она слышит крики. Неужели жива? А может быть, уже там? Кто-то тронул ее по плечу. Она открыла глаза. Рядом стояли два милиционера: — Проедемте-ка с нами, девушка. На ватных ногах она поплелась за ними...
***
На скамейках у Лениного подъезда развивалась увлекательная дискуссия: — Слышала нашу-то Леночку, говорят, посодют, — передавала свежие новости одна пенсионерка другой. — Да ты шо, это Ефросиньину-то внучку? Да за шо же это? — переспрашивала другая. – Така хорошая девка, така хорошая, — Ой, говорят, террористкой стала, администрацию хотела подорвать. — Да, ну, не может быть! — Да говорю тебе, у меня внук седня в той администрации был, говорит, сам видел. На милицейской машине ее и увезли. — Ой-ты, аспиды! Ироды Царя небесного! На кого ж теперь мальчугана-то ейного? Ведь ни матери, ни отца у ней, ни мужа путнего. — И не говори. Ой, че деется. — А, говорят, всего-то взятку кому-то дать надо было…
***
Из милиции Беликову выпустили. Пожурили, конечно. Пожалели. Обещали даже проследить за ее квартирными делами. Заверили, что потреплют нервы «опеке» проверками. И посоветовали впредь таких шуток не выкидывать. Лена машинально соглашалась, но в суть сказанного не вникала. Уже на улице у нее зазвонил телефон: — Как там наш подрывник поживает? Отошла? — услышала она голос Вадика, Ирининого брата, того самого, что смастерил «бомбу». — Как публике моя дымовуха? По вкусу пришлась? — Так ты специально? — тихо спросила Лена. — Нет, дура, я тебя «замочить» собирался. И еще сотню людишек, хоть треть из них никакого сочувствия и не заслуживает. Переубеждать то тебя бесполезно было… — Спасибо, наверное, тебе. Я, пожалуй, и, правда, дура. Все как-то у меня неправильно. И жизнь какая-то бестолковая. — Да брось, ты все в этом мире правильно. Так, как быть должно. А жизнь – это ведь не то, что вокруг происходит, а то, что мы об этом думаем. И вообще, может, еще спасибо своим чинушам скажешь. — Да ты философ, к тому же еще и оптимист. — Встретимся, может? Тебе же сейчас психотерапия требуется. Я не Фрейд, конечно, мне до его психоанализа на кушетке далеко, но как тебя сейчас можно оставить. Ой… — Что такое? — Прикинь, тебя сейчас по ящику показывают. Ха-ха-ха. «Чиновники должны умереть, должны умереть!» Ну, умора. Хочешь я тебе потом «качну» из Интернета и на диск запишу? Вместе посмеемся. Лена фыркнула, было, обиженно, а потом не сдержалась и сама захохотала. —О, да ты никак смеяться умеешь. Стало быть, есть шанс вылезти из коробки… — Из какой еще коробки? — На чай пригласишь, объясню. — Ты адрес знаешь мой? — Так сестра подскажет. — Тогда так и быть, приезжай… Тут Лене почудилось, будто выглянуло солнце. А потом она поняла, что и не почудилось вовсе. А еще она увидела, как близ теплотрассы, где уже подтаял снег, пробивается желтый пушок мать-и-мачехи…
None

Супер

None

Ужас ))) В плане про все эти опеки и долги с судами. Читал на одном дыхании - очень понравилось. Спасибо.